В этот момент Инь казалось, что действительно нечто постигла. И то, что удалось разглядеть за оргазмом, не имело цвета, структуры и вкуса, но всё проявленное возникало лишь из него. Оно словно радуга, когда, преломляясь, луч проходит сквозь хрустальную призму, а мир – такой же мираж!
Пережив этот опыт, Инь как бы обнимала собой мироздание, видя, что больше нет ничего. Есть только она. Не было, нет, и не будет – и от постижения становилось так одиноко и страшно, что хотелось вновь расколоться на миллиарды миров.
А через минуту ее отпускало, и она удивлялась, насколько жирные в башке старика тараканы. Весь клан считал его чудаком, но лишь сирена ощутила духовные силы. Возможно, потому, что Клаукс трахал только ее. Другого способа передать высокие истины у него, видимо, нет.
Чувствуя уже благодарность и нежность, Инь баловала его как могла, хотя он не принимал участия в битвах. А их в последние дни было особенно много. Чудовища словно сходили с ума, беспричинно набрасываясь на спускающихся всё глубже сатиров. Казалось, диких монстров кто-то злил специально, заметая следы. Тщательно сканировавший пространство язык их всё же ловил, но они не вызывали в душе прежнего отклика.
Скорее всего, потому, что неровно к Роби дышал только Моня, а его больше нет. Как и вспыхнувших было чувств к сводной сестре. Они слабо тлели после того, как раздул их в себе до небес. Невольно или намеренно помогла в этом Сири, только куда она теперь делась сама?
Инь совершенно запуталась в своих альтер-эго. Различий всё меньше, больше нет столь же четкого перехода, как раньше. Так острый камень превращается в гальку под методичным натиском волн. Моню могло просто «стесать», раз его долго нет. Видимо, свою лепту в это внес ошейник сатиров, надежно его заглушив.
С темной сущностью Сири было сложнее. В последнее время Инь всё чаще ловила себя на мысли, на странном, тягучем ощущении, – что ей стала нравиться боль – своя и чужая. Первая – острое, очищающее лезвие, позволяющее почувствовать себя живой и реальной в мире, где всё остальное могло быть иллюзорным. Вторая, как как опьяняющий источник власти – видеть страх, слышать стон, ощущать чужую уязвимость под своими пальцами… Это вызывало извращенный и темный трепет, который не способен дать обычный оргазм.
Любовные игры Инь становились всё более жесткими, и ее новую страсть, холодный и расчетливый садизм, сатиры почувствовали уже на себе. Больше не было потребности использовать свою сексуальность как инструмент выживания или контроля. Теперь в касаниях, во взгляде, в каждом движении чувствовалось нечто холодное, изучающее, ищущее грани дозволенного. А позволяли ей всё.
Инь словно прощупывала пределы боли и страха в тех, с кем сближалась. Ее пальцы могли задержаться на чувствительной точке, надавить чуть сильнее, еще не вызывая протеста, но заставляя тело напрячься, а взгляд – дрогнуть от смущения или испуга. В моменты пика, когда страсть должна была бы смягчать, в глазах появлялся отстраненный блеск, будто сирена наблюдала за чужими реакциями как бы извне, с холодной любознательностью хищника или ученого.
Это увлечение, расчетливый и ледяной садизм, не выглядел кричащим или жестоким. Он был тихим, вкрадчивым, прятался в едва заметной улыбке, в чуть более долгом прикосновении там, где вызывало не только возбуждение, но и легкий, неуловимый почти дискомфорт. Завуалированный в неспешной нежности ласки, он был элементом контроля, словно растягивая нервную чувствительность жертвы, не позволяя ни вырваться, ни привыкнуть к ощущениям экстаза и боли.
Сатиры, существа инстинктивные и остро чувствующие, ощутили эту перемену нутром. В том, что раньше сводило с ума, появилась тонкая, тревожная нотка чего-то острого и очень опасного. Их возбуждение во время близости омрачалось ощущением, что они теряют контроль не только над собой, но и над ситуацией в целом, словно ими управляет нечто более древнее и безжалостное, чем просто сирена. Жертвы чувствовали, что ей нужно не только их тело, а они целиком. Инь проникала глубже, в самые уязвимые точки психики, находя темное удовольствие в тонкой грани между наслаждением и болью, когда одно переходит в другое.
Жертвы Инь даже жаловались на нее Иве и Вилке, но ни один не смог отказаться от тех будоражащих ласк. Подсев на сирену, слезть было нельзя, и день в подземелье походил на другой: секс, бой, еда, сон, снова секс. Так пролетали недели, а возможно, и месяцы. Инь давно сбилась со счета, спуск казался ей бесконечным. Монстры с глубиной становились всё злее, и не факт, что у шахты вообще есть хоть какое-то дно.
Настал день, когда отряд уперся в стену, которая полностью перекрыла проход, подобно древнему стражу. Отполированная веками поверхность, высеченная из темного обсидиана, упиралась в своды и отражала свет факелов, создавая иллюзию зеркала. Массивные плиты основания, покрытые трещинами и мхом, исключали возможность подкопа.
