Это вызвало стон, уже полный отчаяния. Клаукс дернулся, царапнул землю копытом, и руки, наконец, сжали ее ягодицы с неожиданной силой, прижимая к себе.
– О, вот так, – мурлыкнула она, поощряя, и язык вернулся вновь к шее, чтобы оставить новый синяк.
Клаукс пытался сопротивляться, но тело подчинялось уже не ему. Руки гладили, мяли, сжимали, и тогда Инь дала пальцам проникнуть в себя. Намеренно медленно и соблазнительно двигаясь, она упивалась властью над падшим самцом. Сейчас она могла делать с ним всё, что хотела. А хотелось почему-то причинить ему боль.
Инь, чуть приподнимаясь и снова садясь, улыбнулась и жарко выдохнула в длинное ухо:
– Ну что, старичок… Куда ты любишь – сюда или… сюда?
Взяв его руку, она показала все варианты, но перетянутое щупальцем горло не смогло выдавить звук. Капельки выступившего на лбу пота дрожали, стекая по морщинистой коже, глаза вылезли из орбит, а налившийся кровью лингам жарко пульсировал, готовый взорваться еще до того, как пучина порока его поглотит.
– Какой испорченный дедушка! Корчил святого, а хочешь меня, как молодой? – Ее голос был, точно мед, стекающий в уши. – За это, животное, будешь питомцем. Я тебя приручу.
Толкнув, Инь повалила сатира на землю и, схватив за рога, села ему на лицо. Его слезы смешались с ее собственной влагой, и бедра сжали сильнее, словно мстя за насилие предыдущим самцам.
– Глубже, а то раздавлю! Вот так… Еще глубже. – Она крутила рога, точно руль, направляя его длинный язык.
Клаукс хрипел, задыхаясь под ней, но поглощенный страстями, делал что мог. Всё воздержание, обеты и гордость сатира, обращались там в прах.
Но эта власть была лишь на время, а Инь хотела о многом спросить. Сейчас сатир говорить явно не мог, поэтому пришлось его отпустить. Она села на готовый излиться лингам и замерла, чтобы задать свой вопрос:
– Что такое «кумрато», мой козлик? Почему меня так зовут?
– Ме-е… не дай… – невнятно мычал Клаукс под ней.
– Я могу сделать больно! – пригрозила она. Для убедительности опустила руку и схватила за яйца, чуть подкрутив.
Кажется, это распалило его еще больше, и он прохрипел, пытаясь оттянуть неизбежный момент:
– Кумрато это… посылка…
– Посылка? – спросила Инь, сжимая лингам внутри себя, как тисками.
Клаукс застонал, сорвавшись в блеяние. Копыта били по земле, тело выгнулось дугой, и стало понятно, что он почти всё. Какой бесславный конец для него!
– Грибница послала… нагам икру… У них договор, там выращивают ее для себя… Ох…ме-ме-е…
Терзаемый годами воздержания, сатир с протяжным, дрожащим стоном излился в сирену. Накопленное семя было горячим и выходило комками, словно все эти годы в себе прессовал. Тело содрогалось, рога бились в землю, а лицо исказилось экстазом и болью.
Инь, достигнув кульминации, выгнулась и тоже не смогла сдержать стон. Внутри разливалась волна наслаждения от новой победы – у нее еще один раб. Поднявшись, она смерила его презрительным взглядом и оставила лежать на земле, сломленного и опустошенного, с глазами, полными слез. Сатир подчинился страсти и пал, как считал теперь сам. Рыдая, он бессильно стучал кулаком по камням, сбив кожу в кровь.
Впрочем, скорбь по утраченному целомудрию оказалась недолгой, и Клаукс нашел для себя новый путь. Ранее он утверждал, что высшая форма любви за гранью романтики и сексуальности, которые только мешают духовной гармонии с объектом платонически возвышенных чувств. Телесная близость ее осквернит, омрачив страстью, ревностью и эгоизмом изначально чистый свет любви безусловной, не требующей поиска смыслов, клятв, обязательств. Она спонтанно сияет за границами различающей мысли, являясь естественно присущим качеством природы ума.
Но после близости с Инь заявил, что глубоко заблуждался и отрекается от ложных представлений, познав истинный смысл бытия. Ошибка в том, что, отсекая его какую-то часть, укрепляешь иллюзию наличия «я», которое противопоставляет себя остальному. Надо не ограничивать, а с благодарностью принимать всё без каких-либо фильтров, потому что истинное этим «я» всем и является. И если небеса послали кумрато, то кто он такой, чтобы ее отвергать?
Поразительно, но эти речи Инь возбуждали, хотя и мало что там понимала. Она любила слушать глубокую суть этих сокровенных учений, когда Клаукс столь же глубоко погружал в ее лоно лингам. Тяжело дыша, сатир объяснял их возвышенный смысл, и груди, прыгавшие перед его лицом, точно мячики, ничуть не мешали передать тонкие, не всегда очевидные, мысли.
– Повтори еще разочек про нашу просветленную природу ума! – просила между стонами Инь, предвкушая ментальный и физический оргазм постижения смысла.
– Она самосияюща и всему изначально присуща. Невозможно потерять то, чем мы являемся сами! – восклицал хрипло Клаукс, дрожа в сладкой конвульсии. – Узри же союз ясности и пустоты, что является самой нашей сутью!
– О… да! Я ее вижу! – выгибаясь, кричала его ученица, достигнув, наконец, кульминации.
