«Как мало ей нужно для счастья, — думал Лагранж. — Я могу сейчас подарить ей эти жетоны, она встанет из‑за стола, обменяет их на деньги и будет счастлива. Но сколько продлится такое счастье? День? Два? Неделю? Месяц? Счастье будет длиться, пока не кончатся деньги. А может, оно кончится еще раньше? Ведь денег никогда не бывает достаточно, это я знаю по себе и знаю прекрасно».
— Наверное, тяжело с красивыми женщинами? — спросил мексиканец у Дэвида.
Тот с недоумением посмотрел на своего собеседника.
— Почему с красивыми тяжело? По–моему, и с некрасивыми не легче.
— Да нет, — мексиканец расплылся в счастливой улыбке, — вот у меня жена некрасивая, и я счастлив. Когда жена красивая, за ней приходится следить, вечно на нее пялятся мужчины, того и гляди уведут. Так что, приятель, я тебе не завидую, вряд ли твоя жена вернется к тебе. Ты только посмотри, как этот миллионер ее обхаживает.
— Она не такая, — самоуверенно произнес Дэвид.
— Все мужчины так думают, — рассмеялся мексиканец, — а потом оказывается, что у них вырастают рога, — и он громко захохотал. — Вот и у меня, приятель, была такая же первая жена — красавица, глаз не оторвать. — Все мне завидовали, все восхищались, и мы были так счастливы, так довольны друг другом! Я в ней был уверен полностью, на все сто процентов, — лицо мексиканца стало строгим и суровым.
— Ну, и что? — немного скептично поинтересовался Дэвид.
— Как это что, в один прекрасный момент на нее положил глаз вот такой приятель, — мексиканец кивнул в сторону Лагранжа.
— Что, Лагранж? — как бы не веря своим ушам, поинтересовался Дэвид Лоран.
— Нет, не этот, другой — яхтсмен, сын одного миллионера.
— И что, увел?
— Да как тебе сказать, он даже ее не уводил. Моя жена сама за ним убежала, сама, представляешь? Бросила меня и убежала за этим щенком.
— А ты? — Дэвид пытливо взглянул на мексиканца.
— А что я? Что я мог сделать? Не буду же я гоняться за ним по всему свету. Он на своей яхте отчалил в неизвестном направлении — и все.
— Так она и не вернулась? — Дэвид даже немного побледнел.
— Вернулась? О чем ты говоришь? Она сейчас живет где‑то в Европе, по–моему, в Каннах, у нее все прекрасно.
— Откуда ты это знаешь?
— Откуда знаю? — мексиканец задумался. — Один знакомый рассказывал, видел ее во Франции.
— Тебе просто не повезло, моя жена совсем не такая.
— Все мы так думаем, что они не такие, а на самом деле, знаешь, я бы тебе сказал, — мексиканец приблизил свое лицо к Дэвиду и зашептал на ухо.
Дэвид недовольно поморщился, настолько гнусными были ругательства мексиканца.
А Шейла в это время, положив ладони на прохладные столбики жетонов, смотрела на зеленое сукно.
Самуэль Лагранж бросал на нее короткие испытующие взгляды, как бы подбадривая женщину.
— Ну, что ж, — произнес Самуэль Лагранж, — наша очередь делать ставку.
— Какая первоначальная? — шепотом спросила Шейла.
Самуэль Лагранж пожал плечами.
— Но ведь это вы играете, а не я. Если бы я мог сыграть сам, то не приглашал бы вас на счастье.
Шейла задумалась. Но потом резко отодвинула от себя один из столбиков.
— Пятьдесят тысяч, — выдохнул мексиканец, — конечно, легко сорить чужими деньгами, небось, сами вы таких ставок не делали, — он уже явно начинал симпатизировать Лагранжу и проникся неприязнью к Шейле, а заодно и к Дэвиду.
Дэвид Лоран повернулся к мексиканцу.
— Нельзя ли потише?
— А чего мне молчать? — взъярился тот.
— Попридержи язык, — предупредил Дэвид.
— Ладно, не обижайся, я просто проигрался вдрызг, и теперь зол на весь мир. Вот и тебе наговорил всяких глупостей. Все у тебя с женой будет хорошо, а этого, — он указал на Самуэля Лагранжа, — этого она пошлет к черту. И правильно сделает.
Дэвид следил за Шейлой. А та уже смотрела на то, как крупье сдает карты.
Самуэль Лагранж в нетерпении барабанил кончиками пальцев по столу, а Шейла никак не могла себя заставить прикоснуться к картам.
Наконец, перед ней легли все пять карт. Она вновь посмотрела на мистера Лагранжа.
— Может, посмотрите вы?
Тот отрицательно покачал головой.
— Все только вы, — произнес он, — и ставки, и меняете карты, я всецело полагаюсь на ваше везение.
— Но я же могу проиграть! — умоляюще сказала Шейла.
— Ну, что ж, одним выигрышем больше, одним проигрышем больше — это не меняет ничего в мире. Вы останетесь такой же, я останусь таким же. Это всего лишь деньги, даже одна их видимость, ведь жетон — простая пластмассовая игрушка, разве что более блестящая, чем пятидесятидолларовый жетон, — улыбнулся Лагранж.
— Жаль, что он не золотой, — вздохнула Шейла.
— Конечно, это только издалека кажется, что это настоящее золото, а на самом деле — это пластмасса.
Наконец, Шейла решилась и подняла свои карты. У нее в руках была всего лишь тройка десяток. Мистер Лагранж ей улыбнулся.
— Ну, что ж, советовать нечего, вы сами знаете, что нужно поменять.
И Шейла сбросила две лишних карты, оставив на руках лишь тройку.
