— Я благодарна тебе за это. Но в нормальной жизни люди так не поступают, нужна какая‑то определенность. Почему ты позволяешь себе такие выходки, не считаясь ни со мной, ни с моим сыном. Он очень расстраивается, когда с тобой что‑то случается. Для него это настоящая драма. Мейсон, ты не должен забывать об этом — тебя окружают живые люди и, если ты считаешь, что твоей жизни ничего не угрожает, то так не считаю я, не считает Дик. Мы все боимся за тебя.
Мейсон тяжело вздохнул.
— Но как же вы не можете понять, что я отдаю себе отчет в своих поступках и ничего странного в этом нет. Ведь ты, Мария, спокойно переходишь улицу, хотя это тоже опасно. Я знаю, что для меня ничего страшного нет в том, чтобы отплясывать на парапете небоскреба.
— Мейсон, ты мне не безразличен. И потом хватит того, что погиб Дик. Вы два дорогих мне человека, вы часть моей жизни. И я не хочу, чтобы исчез и ты.
— Да, Мария, я согласен с тобой, но я не понимаю причины твоего беспокойства.
— Мейсон, но как можно не понимать? Ведь я когда‑то любила тебя, ты когда‑то любил меня, мы не виделись столько лет и неужели ты приехал сюда ко мне только для того, чтобы умереть, погибнуть здесь?
— Я не могу погибнуть, — спокойно произнес Мейсон.
Марии сделалось не по себе от этой холодной уверенности.
Мужчина и женщина замолчали, они пристально смотрели в глаза друг другу. Каждый ждал признания, но ни один не решался сказать первым слово.
Наконец, рука Марии медленно заскользила по столу навстречу руке Мейсона. Их пальцы соприкоснулись и на какое‑то мгновение они замерли, словно бы вновь ожидая, кто первым решится взять руку другого в свою ладонь. Они сделали это одновременно, их пальцы переплелись, освещенные ярким светом льющимся из абажура.
— Ты помнишь? — прошептала Мария.
— Да, помню, — ответил Мейсон, уже зная, о чем она спросит.
— Ты помнишь, как мы катались с тобой на велосипеде?
— Да, вдвоем, — прошептал Мейсон. — Я помню, как сверкали спицы в колесах.
Женщина смотрела поверх его головы, а Мейсон продолжал:
— Я помню, какой смешной была твоя тень, когда она скользила по бетонной дорожке. Все вокруг мелькало, а твоя тень неотступно была рядом со мной, она бежала у моих ног, потому что я бежал рядом с тобой, как собака бежит возле своего хозяина.
— Это было прекрасно, правда, Мейсон?
— Да, лучшего в жизни мне не приходилось испытывать. Я даже до сих пор помню шелест шин на шершавом бетоне.
Мария заулыбалась.
— А Дик, ты помнишь, что делал Дик?
Женщина улыбалась.
— Да, он стоял в конце аллеи и махал нам рукой. Его очки поблескивали.
— Тогда он завидовал мне, — сказал Мейсон.
— Откуда ты знаешь? — спросила Мария.
— А он сам мне признался вечером.
— Я так берегла этот велосипед, Мейсон. Но потом он все‑таки куда‑то исчез. Я даже не знаю, куда и когда. Может, его выбросил муж.
Мейсон улыбнулся.
— Тебе тоже всегда жаль старых вещей? — спросил он.
— Да, я никогда не могу выбросить старую вещь сразу. Мне очень их жалко, я складываю их на чердаке, в шкафах. Ведь с каждой вещью связаны какие‑то воспоминания, а выбросив вещь, ты как бы лишаешься их, обедняешь свою жизнь.
И вдруг Мейсон сделался жестким.
— Я не могу жить только теми воспоминаниями, Мария.
Он резко выдернул свою руку из ее пальцев. Женщина вся сразу сжалась.
— Мейсон, я за тебя в ответе. Я не могу тебе так спокойно позволить убить себя.
— А кто тебе сказал, что я собираюсь кончать жизнь самоубийством? Этот Питер Равински? Я просто хочу избавиться от кошмарных воспоминаний.
— Но не избавляться же от них вместе с жизнью, — возразила ему Мария.
— Мне кажется, — ответил Мейсон, — подобные воспоминания можно выбить еще чем‑то более сильным.
— Более сильное — это смерть, Мейсон. И ты не должен этого забывать. Ты хочешь, чтобы я тебе помогла? — напрямую спросила Мария.
— Конечно, — согласился мужчина с таким предложением.
— Но тогда ты должен впустить меня в свою жизнь, в свою душу. Я должна понять, что там творится.
— Пожалуйста, моя душа не закрыта для тебя, — развел руками Мейсон.
— Но подумай, Мейсон, у всех, не только у меня, такое впечатление, что ты обвиняешь все остальное человечество, что они не были с тобой в пылающем самолете, в том, что они не могли помочь погибающим. Я бы хотела быть с тобой в этом самолете, тогда мы бы говорили на равных, так, как ты говоришь с Мартой Синклер.
— А я бы этого не хотел, — энергично затряс головой Мейсон Кэпвелл, — я не хотел бы, чтобы ты все это видела, чтобы ты пережила даже маленькую часть того, что выпало на мою долю и на долю погибших.
— Но в твоих словах нет никакого смысла. Ты хочешь, чтобы я тебе помогла — и в то же время не пускаешь в свою душу, не даешь разобраться в том, что мучает тебя.
— А я и не хочу, чтобы во мне был какой‑то смысл, — зло бросил Мейсон. — Я говорю тебе правду, а уж как ты ее воспримешь — это твое дело. Если хочешь помочь — помоги.
— Но правда не есть истина, — возразила Мария.
— Я понимаю, — задумался Мейсон, — о чем ты говоришь. Ты намекаешь мне о боге, хочешь сказать, что во всем есть высший смысл, который объединяет мир. Но я выпал из этого мира, Мария. Я уже мертв.
