— Да, и я начал задумываться над своей жизнью… В том числе — и над той жизнью, которую многие называют повседневной… Я понял, что нельзя потакать телу, нельзя давать ему лишнее, сверх того, что его нужно… — Голос Мейсона неожиданно окреп. — Да, нельзя, нельзя… Это — большая ошибка, потому что от роскошной жизни не прибавляется, а наоборот — убавляется удовольствие от еды, от сна, от одежды, от всего, чем себя окружаешь… Стал есть лишнее, сладкое, не проголодавшись — расстраивается желудок, и нет никакой охоты к еде и к удовольствиям… Стал ездить на роскошной машине там, где мог просто пройтись пешком, привык к мягкой постели, к нежной, сладкой пище, к роскошному убранству в доме, привык заставлять других делать то, что сам можешь сделать, — и нет больше радости отдыха после тяжелого, изнурительного труда, нет радости тепла после холода, нет крепкого, здорового сна и все больше ослабляешь себя, и не прибавляется от этого тихой радости и спокойствия… Такие блага, такой комфорт — не в радость, а только в муку… Он не приносит ничего, кроме страданий и неудобств. Людям надо учиться у животных тому, — продолжал Мейсон, — как надобно обходиться со своим телом. Только у животного есть то, что действительно нужно для его тела, и такое животное довольствуется этим; человеку же мало того, что он уже утолил свой голод и свою жажду, что он укрылся от непогоды, согрелся после холода… Нет, — воскликнул Мейсон, — нет, он придумывает различные сладкие питье и кушанья, строит дворцы и готовит лишние одежды, любит различную ненужную роскошь, от которой по большому счету ему живется не лучше, а наоборот — куда хуже… Не расчет приучать себя к роскоши, потому что, чем больше тебе для твоего тела нужно, тем больше надо трудиться телом для того, чтобы накормить, одеть, поместить свое тело… Ошибка эта незаметна только для таких людей, которые тем или иным обманом сумели так устроиться, чтобы другие должны были работать не на себя, а на них, так что для подобных людей это уже не расчет, а дурное, некрасивое дело… Как дым изгоняет пчел из ульев, так излишества изгоняют из человека его лучшие духовные силы, — произнес Мейсон назидательным тоном.
Джулия, терпеливо выслушав этот пространный монолог, ни разу не перебила своего собеседника — она всегда отличалась чувством такта и умением правильно оценивать любую обстановку.
«Действительно, — подумала она, — не зря этого человека называют в Санта–Барбаре проповедником… Никогда бы не подумала, что он может так замечательно говорить о столь серьезных вещах…»
Когда Мейсон, наконец‑то, окончил говорить, она спросила:
— Все, что ты мне рассказал — очень интересно… По я никак не могу понять, какое отношение твои рассуждения, очень абстрактные, кстати говоря, имеют к тому, что произошло?..
Мейсон тут же запротестовал:
— Такие рассуждения не могут быть абстрактными… Извини…
Джулия, тут же поняв, что она совершила непростительный промах, поспешила исправить допущенную оплошность. Она с улыбкой произнесла:
— Ну, хорошо, пусть будет по–твоему… Но то, что случилось с Лилиан Лайт…
— Дело в том, — произнес Мейсон, — что эта женщина помогла мне очень многое понять… Или, во всяком случае, мне казалось, что она помогла мне понять вещи, до которых, вполне вероятно, я дошел сам… Скорее — она помогла мне их для себя сформулировать…
— Ну, и…
— Так вот: я поверил ей, я почитал ее едва ли не за святую… Но потом мое восхищение сменилось жесточайшим разочарованием…
Уэйнрайт, с интересом посмотрев на своего собеседника, поинтересовалась:
— Вот как?.. Почему же?..
Мейсон замялся.
— Ну, это очень долго рассказывать… Просто в один прекрасный момент я понял, что Лили — совершенно не тот человек, каким пыталась все это время предстать в моих глазах… Она отрицала потребление алкоголя, находя его несовместимым с местом человека в мире — а сама украдкой пила бренди и виски… Говорила, что курение табака — страшный грех, однако я сам неоднократно заставал ее с папиросой в зубах… Однажды я спросил ее, почему ее слова расходятся с делом, на что Лили ответила, что таким вот образом она хочет искушать сама себя ко греху, чтобы побороть этот грех… Сперва я верил ей, но потом понял, что все это — чистой воды ложь. Однако сигареты и спиртное — все это оказалось пустяками в сравнении с глобальными целями Лили Лайт. Она просто охотилась за моими деньгами — никогда не забуду, каким хищным блеском зажигались ее глаза, когда она заводила разговор о деньгах… Я, считая себя честным человеком, так и сказал ей… С тех пор кривая наших отношений резко пошла на спад…
С этого момента лицо Джулии приобрело очень серьезное выражение.
— Вот как?.. Мейсон кивнул.
— Именно…
— А если не секрет — в каких именно выражениях ты сказал об этом Лили?..
Мейсон со вздохом произнес:
