— Это с немецкого. Стихотворение, которое мы сейчас учили в школе. Это история маленькой дикой розы и невоспитанного мальчишка. Невоспитанный мальчик ей говорит: «Маленькая роза, я сейчас тебя сорву». А роза ему отвечает: «Я тебя уколю».
Тэд, слушая девушку, потрогал царапины на своем предплечье, которые он заработал, карабкаясь на стену.
— В следующий раз входи через дверь, — заметила Лейкен.
— А как же твоя мамаша?
— Конечно, тебе придется выбирать между мамашей и дикой розой, но вот сегодня мамаши дома нет.
— А бабушка?
— Минкс здесь — и никого больше — ни мамы, ни папы, ни дяди, ни моего старшего брата. Ты закончил свой полицейский допрос?
Тэд нежно обнял девушку и прошептал ей в самое ухо:
— Нужно сажать розы без шипов, дорогая Лейкен. Как ты считаешь?
Однако в этот волшебный мир ворвался резкий голос, требующий, чтобы Лейкен спустилась вниз.
— Маман вернулась.
— Я вижу только одно спасение — кровать.
— Кровать?
— Ну да. Я могу под ней спрятаться!
Аугуста с облегчением сбросила свое пальто и порылась в своей сумочке.
— Лейкен, — крикнула она. — Ты дома? Я поднимаюсь к тебе.
Минкс, съежившись в своем кресле, проворчала:
— Оставь малышку в покое.
— Слушайте, маман, это моя дочь, и я сама знаю, что мне нужно делать.
— «Моя дочь», «моя дочь». Это еще и моя внучка.
Тем временем Тэд, столь храбро пробиравшийся сквозь розовые кусты и столь робкий но отношению к Аугусте, быстро юркнул под матрац, отказавшись играть роль любовника в этом водевиле. Конечно, это очень мало напоминало шекспировскую пьесу, но тем не это был тоже спектакль.
Конечно, Аугуста ничего не могла сообщить своей дочери такого, чего бы та не знала. Их короткий разговор показался Тэду вечностью. Но когда флакон духов, принесенный от Гарди, был открыт, опробован и тут же снова закрыт, Тэд Кепфелл пообещал себе подарить такие же духи Лейкен, когда он подрастет. Потому что это был Кепфелл. Он был похож на Монте-Гю из семьи Капулетти. Когда Аугуста наконец спустилась вниз, чтобы поговорить со своей собственной, матерью, Тэд снова предстал перед своей прекрасной дамой. Игра шекспировской пьесы возобновилась, и Ромео снова выступил в своей роли.
Сантане не удалось убедить Мейсона отдать ей револьвер, и, отвертевшись от приставаний Мейсона, не испытывая желания предпринять что-нибудь еще, она решила просто пойти проведать свою мать. К этому времени та должна была уже закончить свою работу на вилле Кепфеллов. Она надеялась, что свидание с матерью принесет ей спокойствие. Ее желание убить Джо Перкинса было всего-навсего коротким порывом, но не убеждением. Если бы Мейсон таким резким образом не вмешался, маленький револьвер вскоре занял бы место под грудой простыней, которые она складывала вверху гардероба, и никогда это маленькое оружие не оказалось бы снова в сумочке молодой женщины. А сейчас ей следовало с кем-то поговорить — она не могла оставаться наедине со своим секретом. Работа — этот наркотик, источник забвения — не могла поглотить ее целиком. Уверенность, что она заменяет ей все, оказалась, несмотря на кажущийся успех, всего-навсего иллюзией. Ужасная тайна владела ею. До сих пор не потерявшая ни своей остроты, ни своей злободневности. Возвращение Джо, конечно, должно было послужить разоблачением. Мысли путались в голове Сантаны, и ясность в них наступила только тогда, когда Сантана, пройдя пару кварталов, подошла к маленькому домику своих родителей и поняла, что она пришла к своей матери, чтобы «разродиться»; можно сказать, «разродиться» второй раз. А Роза была умелой акушеркой.
Неожиданное появление Сантаны очень образовало Розу, потому что как раз сейчас она думала о своей дочери.
— Пообедаешь с нами, Сантана?
— Не знаю, мама.
— Ко мне подходил Мейсон... Хотел поговорить се мной. Что там за история произошла с револьвером?
— Я ничего не знаю.
— Сантана?!
— Не помню, маман. Я всякого такого наговорила Мейсону.
Сантана взяла ножик и устроилась рядом с матерью чистить морковь. Роза улыбнулась. Таким образом лучше всего было вести разговор? Он мог стать более искренним, более интимным. Как бы невзначай она продолжала тихо расспрашивать дочь, помогая ей раскрыться, сказать самое трудное.
— Я ничего не понимаю, Сантана. Я не понимаю, почему ты так беспокоишься. Для тебя-то возвращение Джо что-то значит? В конце концов, дорогая, мне совершенно необходимо знать, что с тобой происходит. Ты ведь знаешь, что и сделала бы все, чтобы ты была счастлива. Ты ведь это знаешь?
— Да, я это знаю.
Терпение матери, казалось, было безгранично, и ее упрямство тоже. Медленно, но уверенно Роза приближалась к тому нарыву, который должен вскрыться.
— Вот этот Джо Перкинс. Но в какой связи он так взволновал тебя? Потому Что он убил Ченнинга? Кстати, расскажи мне о Ченнинге. Ты его любила?
Сантана несколько помешкала, взяла другую морковку и сказала изменившимся голосом:
— Он был замечательным.
С этого момента Роза почувствовала, что она на верном пути.
— Это правда. Ты ведь с ним выросла. Вы были как брат и сестра.
Ответ, которого она боялась, прозвучал, откровенно и резко.
— Нет, мама!
