Меня разбудили и отвели в палатку к представителю СМЕРШа, которого я, кстати, знал. И он стал задавать мне вопросы, не доходившие до моего уставшего сознания. Не перешел ли кто к немцам, и прочую ерунду. Меня поразило и взбесило, что его совсем не интересовало, сколько нас уцелело и как мы вышли из окружения… Видит бог, что ни до того случая, ни после я матом не ругался, но крикнул ему «пошел ты на…» и отправился спать… Такое поведение, конечно, могло иметь для меня роковые последствия. Я уже представлял себя в штрафном батальоне. Но мне везло на хороших людей.
На следующий день меня вызвали к начальнику СМЕРШа полковнику Руденко, и встреча с ним не предвещала ничего хорошего… Но он задал мне только один вопрос: почему я повел так себя с его подчиненным? Я подробно рассказал ему, как все было, объяснил, в каком я находился состоянии и что нам довелось пережить, а он, к моему удивлению, меня внимательно выслушал. В конце разговора он встал и попрощался со мной так душевно и тепло, что я понял: все будет хорошо. А того уполномоченного, который пытался меня допросить, я так больше никогда и не видел. Кстати, к вопросу о СМЕРШе. Кроме этого случая, я с ним особо и не сталкивался, их представители, конечно, были, но глаза особо не «мозолили» и занимались своей работой.
Хотя нет, был случай еще, когда я был командиром роты. Меня, как представителя части, направили для участия в показательном процессе военно-полевого суда. В боях местного значения кто-то дрогнул, и судили молодого солдата. Он оправдывался: «разрешите мне искупить, может, я немца убью…» Но «тройка» уперлась, нашли, на ком свою суровость показывать. А я молодой был, глупый. Меня мой политрук «костыльтрест» потом так распекал: «Тебе что, жить надоело? Хочешь, чтобы тебя „врагом народа“ сделали?» Но я решился написать в протокол свое особое мнение, чтобы дать этому солдату возможность исправиться, т. к. особой его вины я там не видел. И оказалось, что эта моя запись имеет юридическое значение и нужно рассмотреть дело еще раз. И когда пересматривали дело, командир дивизии сказал: «Я этого офицера не знаю, но он думает правильнее, чем вы. Пусть солдат даже никого не убьет, но оттого, что он в атаку пойдет, и то пользы будет больше». В общем, спасли мы его, не дали расстрелять.
Черная речка и Синявино — названия, которые навсегда остались в моем сердце. До сих пор эта трагедия помнится мне во всех подробностях… Участие в попытке прорыва — это самая трагическая военная операция, в которой мне довелось участвовать…
Мы, оставшиеся в живых, еще долго были в шоковом состоянии, но именно после выхода из окружения у меня появилось страстное желание жить.
В январе 1943-го нас пополнили, в основном сибиряками, и поставили в оборону вдоль Черной речки. Там мы простояли в обороне до мая 1943-го, сдерживая попытки немцев перерезать участок, соединивший Ленинградский и Волховские фронты. Хотя местность там была тяжелейшая, ниже уровня моря, и состоявшая из болот и торфяных полей. Вместо траншей мы возводили насыпные земляные заборы, гати для артиллерии.
Вы знали, какое тяжелейшее положение было в Ленинграде?
Знали. Не так подробно, как сейчас, конечно, но то, что в городе голод и много трупов лежит прямо на улицах, это мы знали. Некоторые бывали в городе по делам, и, приезжая, рассказывали подробности. Еще зимой сорок первого от нашего пайка хлеба в 600 граммов 100 граммов мы пожертвовали ленинградцам, и пару недель буквально отдавали еще по 100 граммов. Мало было боеприпасов, особенно снарядов, но все знали, что горожанам еще тяжелее. Зима сорок первого и весь 1942-й — это был самый тяжелый период войны. Очень было тяжело, но морально стало полегче, т. к. уже появились первые победы. Но случаев, чтобы от голода умирали солдаты, я не знаю. От авитаминоза многие страдали «куриной слепотой», это было, но от голода никто не умер. Был такой эпизод, кажется, зимой 1941-го. В окопы пожаловала инспекция с проверкой, во главе с самим Ворошиловым. И эта группа проверяющих нарвалась на солдат, которые ели НЗ, нам его в первое время еще выдавали. Он их спрашивает: «Вы что, НЗ едите?» Те растерялись, это же нарушение. Но он сказал: «Ничего, ничего, я бы тоже так делал». Вообще к нему относились с уважением и даже с любовью. Хотя сейчас, когда читаешь, как его критикует Жуков…
Какое у вас было отношение к политработникам?
