Каждое высокое стрельчатое окно, разделенное на четыре части, занимало практически всю стену, начинаясь в десяти футах от земли. Единственным каменным украшением капитула были стройные колонны по углам. Сейчас строительство здания почти завершилось.
– Как восьмиугольный бочонок, полный света! – восхитился Осмунд.
– Да, верно, – улыбнулся Роберт. – А вам предстоит заняться помещениями у входа и нижней частью стен.
Из клуатра широкий, почти квадратный проход вел под строгую арку, где начиналось собственно помещение капитула. Вдоль стен тянулись каменные скамьи, за которыми высился ряд небольших арок, по пять у каждой стены, отмечая места, отведенные клирикам.
– Вам следует обратить особое внимание на арку входа и арки над скамьями, – объяснил Роберт.
Над стрельчатой аркой входа расположили по семь узких ниш с каждой стороны, где предстояло установить четырнадцать статуй, символизирующих добродетели – стоящие женские фигуры в складчатых одеяниях – и попранные пороки: Справедливость торжествовала над Несправедливостью, Терпение усмиряло Гнев, Смирение укрощало Гордыню. Однако Осмунда больше всего поразил замысел украшения ниш внутренних стен капитула.
Над каменными скамьями следовало вырезать замысловатые барельефы с изображением библейских сюжетов, от Сотворения мира до ниспослания заповедей Моисею на горе Синай.
– Всего должно быть шестьдесят барельефов, разделенных на группы: Сотворение мира, изгнание из райских кущ, Каин и Авель, жизнеописание Ноя, Вавилонское столпотворение, жизнеописание Авраама, Содом и Гоморра, жертвоприношение Исаака, а также жизнеописания Иакова, Иосифа и Моисея, – пояснил Роберт и поглядел на мастеров-резчиков. – Разделите их между собой по вашему усмотрению и принесите мне наброски.
В клуатре приезжие мастера, переглянувшись, объяснили Осмунду, что их больше всего интересуют статуи в арке входа. Похоже, они считали барельефы занятием, недостойным великих резчиков. Осмунд безмолвно возблагодарил Господа, почтительно склонил голову и с притворным сожалением ответил:
– Хорошо, я займусь барельефами.
Несколько дней спустя Роберт показал Осмунду две богато изукрашенные лицевые рукописи – псалтирь и героическую поэму – и объяснил, какими, по мнению настоятеля собора, должны быть барельефы.
– Ты вот так сможешь? – спросил он, бережно перелистывая страницы с яркими, выразительными иллюстрациями вокруг текста.
Осмунд задрожал от восторга – вместо застывших фигур его просили создать почти что живые картины в камне. Ничего подобного он прежде не резал, но ему очень хотелось попробовать свои силы.
– Через несколько недель я покажу, что у меня получится, – пообещал каменщик.
Все лето Осмунд рисовал наброски, пытаясь добиться струящихся, выразительных линий, и даже пробовал вырезать небольшие сценки – не в камне, а в мягких меловых блоках. Чужеземные резчики уже приступили к статуям пороков и добродетелей, а Осмунд все еще пытался добиться совершенства.
– Настоятель хочет ознакомиться с твоими замыслами, – предупредил Роберт в конце июля. – Если ты не готов, я поручу работу над барельефами кому-нибудь другому.
– Дай мне еще месяц, – взмолился Осмунд и с жаром погрузился в работу.
Целыми днями он думал только о барельефах, не обращая внимания ни на других резчиков, ни на жену и детей. Иногда резные каменные блоки представали перед его внутренним взором – все шестьдесят сюжетов, само совершенство, – однако ни зарисовать, ни тем более высечь их в камне Осмунду не удавалось. Он приходил в часовню, падал на колени и долго молился:
– О Пресвятая Дева Мария, Матерь Божия, дай мне силы!
Глухой шепот шелестел под безмолвными сводами собора. Успокоившись, Осмунд возвращался в мастерскую и снова начинал резать камень, стараясь вдохнуть жизнь в неподдающиеся фигуры рельефов. Работа шла медленно. Осмунд черпал силы в вере, памятуя священные слова Евангелия: «Какой из вас отец, когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень?»[23] Он творил во славу Божию и во всем полагался на волю Господа, однако всякий раз, как дело не шло на лад, впадал в беспросветное отчаяние и с горечью восклицал:
– Ну почему камень меня не слушается?!
Однажды жарким августовским утром он отправился из дома в Авонсфорде на соборное подворье. Извилистая тропка бежала вдоль реки, вилась сквозь прибрежные заросли камыша; по речной заводи величаво плыли лебеди. Осмунд брел, погрузившись в унылые размышления. Внезапно откуда-то донеслись детские голоса, радостные выкрики, звонкий смех и плеск воды. Мелководье у излучины реки облюбовали деревенские ребятишки. Осмунд, скрытый густыми камышами, рассеянно взглянул на детей, плескавшихся в прохладной воде, и вздрогнул: вместе с малышами купалась дочь Бартоломью. Каменщик оцепенел – как раз сейчас она выходила из реки на берег.
Нагишом, как все остальные дети.
