Такой он ее себе и представлял: высокая девичья грудь и четко очерченные округлые бедра, совсем как у греческих статуй в Винчестере; коротковатые ноги, бледная кожа, с которой стекают капли; блестящие пряди намокших золотистых волос змеятся по спине… Вот девушка повернула голову, посмотрела в камыши – прямо на него! – и улыбнулась. Неужели заметила? Нет, вряд ли… Осмунд не мог оторвать завороженного взгляда от залитой солнцем стройной девичьей фигурки, от острых розовых сосков.
Девушка заливисто рассмеялась и побежала к одежде, оставленной на берегу.
Осмунд залился краской стыда – надо же, уважаемый мастер-резчик, а подглядывает за купальщицей, будто мальчишка! – попятился и торопливо свернул с тропы на дорогу в Солсбери, на время заставив себя забыть о случившемся.
Однако в воображении Осмунда снова и снова всплывали соблазнительные видения, обнаженное девичье тело мучило его своей прелестной недосягаемостью, внезапные приступы желания заставляли прерывать работу. Волновало его и другое: а вдруг она заметила, кто за ней подглядывал?
Неделю спустя каменщик снова увидел девушку, молча стоявшую у входа в западный трансепт. Что-то словно подтолкнуло Осмунда, и он медленно и чинно направился к ней:
– Бартоломью – твой отец?
Вместо того чтобы смущенно потупиться, девушка с любопытством оглядела каменщика и ответила:
– Да.
– Как тебя зовут? – неуверенно спросил Осмунд, несколько опешив от такой дерзости.
– Кристина.
– А он знает, что ты здесь?
– Да, – сказала она, не отводя глаз, в которых мелькнуло… Что? Удовлетворение? Веселье? Сопричастность?
Неужели она все-таки заметила Осмунда и теперь намекает на связывающую их постыдную тайну?
Под пристальным взглядом девушки каменщик слегка покраснел, коротко кивнул и направился в мастерскую. Ему почудилось, что Кристина провожает его глазами. В дверях мастерской он оглянулся – Кристина исчезла.
С тех самых пор наваждение не отпускало каменщика. Он невольно вздрагивал при виде светловолосых девушек на улицах города, а когда отрывался от работы, то замечал Кристину в нефе или в клуатре. Ее присутствие ощущалось дома и в мастерской, в городе и в долине, мешало Осмунду сосредоточиться на скульптурных изображениях.
С каждым днем он чувствовал себя все хуже и хуже. Бартоломью жил на северо-востоке города, за рыночной площадью, в квартале суконщиков, где во дворах сушились широкие полотнища обработанной шерстяной ткани. По вечерам Осмунд отправлялся домой кружным путем и часто останавливался поговорить с жителями квартала в надежде мельком увидеть девушку, хотя и понимал, что это нелепо. Иногда она и впрямь проходила мимо, и тогда Осмунд, напустив на себя важный вид, здоровался с ней коротким кивком.
Дома Осмунд без причины корил домочадцев, за ужином жаловался на невкусную еду, а потом и вовсе перестал есть. Жена, за долгие годы совместной жизни привыкшая к странностям каменщика, не обращала на него внимания и привычно объясняла дурное настроение мужа тем, что работа у него не ладится. Свои душевные муки каменщик хранил в тайне.
По ночам он, отвернувшись от жены, угрюмо молчал, а потом, распаленный навязчивым образом обнаженного девичьего тела, набрасывался на нее с жадными ласками, доводя себя до исступления.
В начале сентября он все-таки представил свои наброски Роберту, хотя сам был ими не удовлетворен. Каноникам изображения понравились, и Осмунду велели приступать к работе. Каменщик по праву гордился некоторыми барельефами: из восьми крошечных окон Ноева ковчега выглядывали головы зверей, строители в поте лица своего воздвигали Вавилонскую башню, а разрушенные крепостные стены явственно свидетельствовали о Божьей каре, постигшей Содом и Гоморру. Впрочем, остальные рельефы не приносили ему утешения – фигурки людей выглядели безжизненными и скованными.
– Ох, все из-за девчонки этой! Проклятье какое-то! – сокрушался Осмунд, расстроенно качая головой. – Нет, я сам виноват, несчастный грешник…
Ни укоры, ни мольбы, ни проклятия не отгоняли наваждения. К концу сентября каменщик отчаялся. Теперь он старался обходить стороной квартал суконщиков и всячески отгонял преступные мысли. Некоторое время его ухищрения срабатывали, и он возгордился собой, но тут в собор пришла Кристина, и все началось заново. Осмунд приходил в часовню Богородицы, падал на колени и горячо молился:
– Господи, спаси мою грешную душу!
Он сознавал, что повинен в смертном грехе блуда. Хуже всего был не сам грех, а страх, что об этом узнают.
Осмунду чудилось, что его похоть заметна всем. Он с тревогой глядел на собратьев-каменщиков, вздрагивал и резко оборачивался, заслышав чей-то смех, а в обрывках разговоров улавливал язвительные замечания: «Осмунд возжаждал дочь Бартоломью!» Дома он с ужасом глядел на жену, ожидая, что та вот-вот обвинит его в неверности, подозрительно косился на деревенских ребятишек, которые приходили за игрушками, а при встречах с Бартоломью сгорал от стыда и поспешно отводил глаза.
