Ночь он провел без сна, перебирая в памяти слова еврея. Перед рассветом он тайком выскользнул из дому и прокрался к овчарне, но ничего подозрительного не обнаружил.
Ничего не случилось и в следующие две ночи.
«Презренный иудей оболгал слугу Господнего, только и всего», – решил Самюэль, однако в ночь перед судом опять не смог заснуть, скорбя о Маргарет.
– Сестру надо спасти! – всхлипнул он, погружаясь в беспокойную дрему.
Посреди ночи Самюэль проснулся и торопливо выбежал к овчарне.
Небо над взгорьем понемногу светлело. На пустынных склонах не было ни души. Внезапно из тени выступил какой-то высокий человек, укутанный в черный плащ.
Обадия Шокли неслышно крался по берегу реки. Сегодня, перед тем как Маргарет уведут из усадьбы, в стаде Фореста сдохнет еще одна овца – лучшего доказательства колдовства не придумаешь. С берега в реку скользнул лебедь, будто не желая встречаться с ночным странником.
Обадия начал торопливо взбираться по склону холма к овчарне.
Самюэль бросился к овчарне, стараясь не попасться на глаза проповеднику, поспешно вбежал внутрь и огляделся в поисках укрытия. В трех загонах, разделенных деревянными перегородками, переминались овцы, а в дальнем углу, за кучами сена, стояла тележка. Самюэль спрятался за ней.
Обадия не таясь вошел в овчарню, решительно направился к бли жайшему загону, на ходу достав пригоршню каких-то катышков из кошеля на поясе, и протянул раскрытую ладонь первой попавшейся овце. Овца послушно съела предложенное угощение. Оба дия невозмутимо поглядел на нее и вышел.
Дождавшись, пока не стихнут шаги Обадии, Самюэль метнулся к овце, силой разжал ей челюсти и выгреб горсть полуразжеванных катышков.
Теперь он знал, что делать.
В те времена заседания мирового суда проходили без особых церемоний и формальностей. Дабы не утруждать себя, сэр Генри Форест проводил заседания в парадном зале своего особняка, однако же, как и полагается, на каждом слушании должным образом составляли протокол. Судья-магистрат восседал в кресле с высокой спинкой за дубовым столом, установленным на небольшом помосте.
В дальнем конце зала собралось человек пятьдесят – всем жителям Эйвонсфорда было любопытно поглядеть, как будут судить Маргарет Шокли, которую родной брат обвинил в колдовстве.
Сэр Генри Форест невозмутимо взглянул на женщину и ее обвинителей. Многие мировые судьи и выездные королевские суды отказывались принимать подобные дела к рассмотрению. Сам Форест не верил ни в колдовство, ни так называемым свидетельствам очевидцев и втайне презирал невежественных обывателей, убежденных в существовании ведьм. Что ж, если Обадия Шокли и Мэттью Хопкинс решили отправить Маргарет на костер, так тому и быть. В конце концов, решение будет принимать не Форест, а высший суд. Только бы еврей не вмешался со своими разоблачениями…
Маргарет с вызовом смотрела на своих обвинителей, не обращая внимания ни на кого из присутствующих.
Хопкинс представил суду список обвинений: Маргарет переодевалась в мужское платье и сражалась наравне с мужчинами – «наверняка сам дьявол дал ей силы», утверждал охотник на ведьм; разговаривала с животными, «тварями бессловесными»; по ее зову слетались птицы небесные, которых она называла поименно; она якшалась с католиками (похоже, Хопкинсу стало известно о родственных связях Шокли и Муди) и пригрозила спустить собак на уважаемого пресвитерианского проповедника. Более того, в соседском имении начался падеж овец. Все это явно свидетельствовало о колдовских чарах.
Форест, выслушав обвинителя, обвел взглядом присутствующих – не отважится ли кто выступить в защиту обвиняемой.
Внезапно Самюэль вышел к помосту и попросил позволения дать показания.
– Какие еще показания? – недоуменно осведомился Форест.
Самюэль побледнел, но, расправив плечи, встал посреди зала и заявил, что несколько дней назад, рано утром, случайный прохожий заметил проповедника, выходившего из овчарни.
Обадия равнодушно пожал плечами.
В толпе зашептались.
Самюэль описал, как три ночи подряд следил за овчарней.
Обадия насупился, но смолчал.
А затем Самюэль подробно рассказал, что случилось на рассвете в день суда.
Лицо проповедника исказила злобная гримаса. Обадия задрожал – не от страха, а от ярости. Да это просто издевательство! Его родные стремятся опорочить его доброе имя!
В гневе он забыл об осторожности и воскликнул:
– Это ложь, гнусная ложь! Мальчишка пытается спасти сестру, погрязшую во грехе!
Самюэль не выдержал. От его прежней робости не осталось и следа; он больше не боялся ни Обадии, ни Фореста, ни Хопкинса. Он выхватил из-за пояса кошель, твердым шагом подошел к столу и высыпал содержимое перед судьей. Потом, памятуя о красноречии ветхозаветных пророков, Самюэль торжественно провозгласил:
– Вот, глядите, что перед вами! Смертельный яд! Я его из овечьей глотки своей рукой извлек. Если не верите, скормите его скотине – увидите, что будет. Обыщите отравителя и дом его обыщите!
Обадия испуганно ахнул и отшатнулся.
