– Серёж, ну это неважно уже. Я не увижу тебя, я не обниму тебя. Мы не поговорим с тобой.
– Видишь, говорим.
– Да, говорим. Серёжа, я не чувствую, что ты есть. Понимаешь.
– Но я есть. Вот, я есть.
– Но в каком-то смысле, важном смысле, тебя нет. Они тебя уже казнили. Хотя ты этого пока и не чувствуешь.
– Света… я…
– Серёжа, никакого «я» уже нет. К сожалению. Ты извини, я просто, может, зря это всё…
– Ну почему, почему, это важно, что ты говоришь.
– Ну вот, говорю.
– Но я есть. Вот я.
– Ну ладно, хорошо. А завтра не будет, может быть.
– И что теперь? Мне не звонить?
– Да нет, звони. Почему бы не поговорить с небытием.
– Вот умеешь ты формулировать.
– У меня профессия такая – формулировать. У тебя, кстати, тоже.
– Как там, кстати, на работе?
– Да ничего, нормально. Немного только задолбали вопросами про тебя. Всем интересно, каково быть вдовой пока ещё живого человека, впрочем, даже неизвестно, живого ли на момент задавания вопроса.
– Да, меня тоже всё время про это спрашивают. Трудновато преподавать. Больше ничего не интересно, только это. Каждая третья реплика сворачивает на «ну как вам там сидится и как вас там казнят». Немного достаёт.
– Ну да, вот так.
– Что делать.
– Да.
Долгая пауза.
– Свет.
– Да.
– Ну… как-то ты не хочешь говорить, мне кажется.
– Ну, так. Я тебе сказала, что я чувствую при нашем разговоре.
– Разговор с небытием, да?
– Типа того.
– Ну, могу не звонить.
– Да нет, звони. Я же сказала.
– Почему бы не поговорить с небытием?
– Ну да, как-то так. Ты извини, конечно.
– Да ладно, ничего. В чём-то ты права.
– Не могу сказать, что меня эта правота очень радует. Ладно, Серёж, давай заканчивать. Что-то мне уже плоховато как-то.
– Давай. Я позвоню ещё?
– Да, давай, звони.
– Пока.
– Пока.
Серёжа некоторое время сидит, тупо уставившись в стену. Потом… потом… потом делает что-то незначащее – ложится на кровать, например, или глядит в монитор компьютера. Надо же ему что-то делать. Надо же ему что-то делать.
Деликатный стук в дверь. Да, войдите. В двери появляется человек в чёрном костюме, белой рубашке и кипе.
– Здравствуйте. Можно?
– Да, конечно.
– Я раввин. Меня зовут Борис Михайлович.
– Очень приятно. Сергей Петрович. Можно просто Сергей.
– Очень приятно, Сергей Петрович. Очень приятно.
– Проходите, пожалуйста.
– Спасибо. Рад познакомиться.
– Немного неожиданно видеть раввина в тюрьме.
– А что такого. Здесь тоже наши люди сидят… вернее, находятся. Кстати, вот сразу хотел спросить: вы еврей?
– Нет.
– Простите за цинизм, но это облегчает дело.
– Да? Ну хорошо. Я думал, вы будете предлагать мне принять иудаизм или что-то в этом роде.
– Смотрите, какая ситуация. Нееврей может принять иудаизм, это называется гиюр. Но это невозможно в ваших нынешних обстоятельствах. Процедура сложная, длительная. Кандидат должен иметь связь с еврейской общиной, в значительной степени уже жить по заповедям Торы, представить рекомендации. Ну какие в вашем случае рекомендации.
– Ну, в общем, да.
– Поэтому у нас всего два варианта. Первый – вы подписываете заявление о том, чтобы я к вам больше не приходил, потому что вы как нееврей не нуждаетесь в религиозной помощи. Второй – вы ничего не подписываете, и я прихожу к вам раз в неделю или чаще, по вашей специальной просьбе, и мы просто беседуем с вами. Так сказать, о вопросах нравственности.
– Только о вопросах нравственности?
– Можем и о других вопросах побеседовать. «О вопросах нравственности» – это так в наших документах обозначено. О чём угодно можем с вами говорить. Хоть о футболе.
– Вы интересуетесь футболом?
– Ну так, посматриваю.
– За кого болеете?
– За «Торпедо» московское.
– Необычный выбор.
– Ну да. От отца унаследовал. Он ещё Стрельцова застал. На ЗИЛе работал.
– Ну тогда да, понятно.
– А вы за кого, если не секрет?
– За «Динамо».
– Ну видите! Тоже необычный выбор! Мы оба с вами болеем за несчастные, нелепые команды.
– Да уж.
– Мне это в вас нравится.
– Мне в вас тоже. Хотя динамовцы не любят торпедонов за их дружбу с мясом.
– Ну, я в эти фанатские разборки не вникаю, я всех уважаю, «Динамо» – великий клуб, Яшин, турне по Британии.
– Да я тоже особо не вникаю, я так. Я тоже всех уважаю. «Торпедо» – тоже великий клуб. Стрельцов, Воронин.
– Но вот вы говорите – мясо, а не «Спартак». То есть вы в этой фанатской теме?
– Да нет, так, краем. Ну, хожу… ходил… да, ходил. Надо теперь в прошедшем времени говорить. Прощай, родная трибуна
– Я тоже иногда хожу. Мы, правда, в первой лиге, футбол неинтересный.
– «Тоже» тут не совсем уместно. Вы ходите, а я ходил. Разница.
– Да, вы правы. Простите меня. Я зря это сказал. Простите.
– Да ничего. Я уже привыкаю.
– А так вы вообще кто? Как-то мы почему-то с футбола начали.
– Я филолог. Но мне в моём положении трудно это говорить. Наверное, лучше сказать – бывший филолог. Филолог – это тот, кто сейчас филолог и собирается быть филологом в будущем. А у меня, как вы понимаете, будущего нет.
– Да, понимаю.
– Будущего нет.
– Да.
–
– Да, хорошая песня.
