Ну не совсем же они там идиоты? Это во-первых, а во-вторых, сама структура подземного города предполагает, что, кроме трёх известных нам укреплённых районов — тех самых цитаделей, должно быть ещё что-то. Причём что-то очень важное. Когда мы нашли этот проход — проход, по которому ещё совсем недавно двигался автотранспорт с грузом, между прочим, на бетоне остались следы, — я подумал, что он как раз и есть тайна Бахмута. Плюс все те разговоры про Минсредмаш. Это ведомство отвечало за нашу ядерную программу, между прочим. Кто его знает, что у них здесь? Говорят, при Союзе шахты Донбасса использовали и для захоронения ядерных отходов, и даже для испытания ядерного оружия «малой мощности» — атомных снарядов, например.
Если это оно, то почему оно без охраны? Или противник не думает, что наша ДРГ может прорваться в этот коридор? Но почему?
Надо будет разведать потом главный коридор, но сначала вывести гражданских. Это пока задача номер один.
Дошли до перекрёстка, остановились, подтянули хвост — замыкающим шёл Марио, он последним и появился, с одной из освобождённых нами заплаканных девчушек. Девочка, впрочем, больше не плакала, а смотрела на Марио огромными доверчивыми глазами. А тот рассказывал:
— …она мне по гипсу вскарабкалась, сидит, мурчит. Ну, взял, конечно. Но тут же такое дело — я всё в рейдах, а Кошку с собой не возьмёшь. Она сейчас у девочек в медсанбате, но, как меня видит, несётся сломя голову, по штанине забирается…
— Вы же её спасли, — робко сказала девочка. — А она вас любит…
— Слушай, Дашенька, — смущённо взглянул на нее Марио, — у меня к тебе просьба. Пока я воюю, ты не могла бы за Кошкой поухаживать? Всё равно мы вас в медсанбат отвезём, вот и познакомитесь.
— Могу, — кивнула девочка, — почему нет? А как её зовут?
— Кошка, — ответил Марио. — Ну, я ей нормального имени не придумал, она на Кошку отзывается.
— Это неправильно, — укоризненно заметила Даша. — У кошки должно быть имя, у меня даже у всех игрушек имена есть… были…
— Вот что, — быстро произнес Марио, заметив, что девочка погрустнела, — доверяю тебе придумать Кошке имя. У тебя, наверно, это лучше получится. А пока беги к Галине Тимофеевне, она уже переживает, наверно, а я — к командиру.
— Кажется, хотела повеситься, — тихо проговорил Марио, подойдя ко мне. — Отстала от группы, с собой шнурок был, я забрал, сказал, что мне как раз нужен. Зачем — не придумал, она плакать начала, ну, я ей про Кошку рассказал…
— Молодец, — похвалил его я. — Скажи ребятам, чтобы проследили за ней.
— Мы и так за ними следим, за всеми тремя, — заверил меня Марио. — Так, а теперь куда, командир?
— Пытаюсь понять, — ответил я. — Сам понимаешь, планов всего этого у нас нет, есть спутниковая съёмка. «Цитадели» на ней видны, а этих ходов нет, и, боюсь, не только их.
— Слухами земля полнится, — заметил Марио. — Все говорят, что под землёй что-то есть — то ли биолаборатория, то ли ещё что похуже. Я разговаривал с парнями с железки, они говорят, что во время мариупольских событий «укропы» по ночам свозили сюда что-то — и людей, и грузы, — а куда это всё девалось, неизвестно. Ладно, пойду прошвырнусь по окрестностям и к ребятам.
И он ушёл, а я стоял, «глубоких полон дум…».
Запад прагматичен. Восток жесток. Запад зарабатывает и потребляет, Восток пытается выжить. Мы, Россия, посредине — ни там, ни тут. Мы не нищенствуем, но и не гонимся за богатством, а главное — нам одинаково чужды и западный образ «Боливара, который не вынесет двоих», и мешки с золотым песком, и восточное «сегодня ты, а завтра — я». Мы спасаем. Даже как-то непроизвольно. Как дышим. Мы приходим и спасаем, не отвлекаясь от основной задачи. Спасаем пёстрого котёнка, как Марио, и девочку-подростка, которую неделями насиловали бандиты, как тот же Марио. Помогаем тогда, когда об этом не просят, и тогда, когда точно уверены, что нас за это не поблагодарят. Тот святой, что спас кобру из огня, а она его укусила, и он, случайно отбросив её в костёр, опять вытащил, он точно был русским. Потому что природа змеи — кусать, а природа русского — спасать.
Поэтому в Трептов-парке в Берлине стоит монумент русскому солдату с немецкой девочкой. Папа этой девочки, возможно, наводил орудия, обстреливавшие блокадный Ленинград, в котором погибла вся семья того солдата, но он сберег ребёнка того, кто стрелял в его детей.
Мы спасаем в том числе тех, у кого для нас припасены и фига в кармане, и камень за пазухой. Почему? Потому что нам самим часто бывало плохо и мы знаем, как трудно человеку, когда сожгли его родную хату. Мы приходим на помощь и будем это делать.
