Нет, конечно, такие люди есть и в других народах. Вот наш Бача — он афганец. Не в смысле «прошёл Афганистан», а натуральный пуштун. Сбежал от Талибана, хотел попасть в Европу, застрял на Украине. Окончил Донецкий политех, инженер-мелиоратор. С пятнадцатого года в ополчении, потом прибился к нам. Жену и дочь Бачи дважды депортировали из России как нелегальных мигрантов: смущала пуштунская фамилия. Так и катались — из Донецка в Ростов, из Ростова в Донецк… попали под обстрел, девочку сильно ранило в ногу, отвезли в Москву, прооперировали… и грозились выпроводить снова, но тут, к счастью, ДНР и ЛНР вступили в состав России.
Бача говорит по-русски чисто, выучил ещё дома, в Афганистане. Там многие нас помнят с благодарностью до сего дня. Даже те, кто был врагом. Об Афгане ходит много мифов, далёких от реальности. Например, считается, что басмачи вели против нас освободительную войну. На самом деле война была бы и без нас, независимо от того, кого мы поддерживаем. Афганцы — как и пакистанцы, индусы, китайцы, да и мы, русские, — не одна национальность. Но если у нас или в Китае нации мирно ладят и все считают себя русскими (или китайцами), то там слишком сильна взаимная ненависть. Как в Сирии, как в Закавказье, как почти везде на Ближнем Востоке.
Наверно, мы зря вошли в Афганистан, не знаю, я не силён в политике. Но очень хотелось, чтоб на нашей границе не было очага вечной войны. Война — страшное зло. Этот Левиафан везёт на своей спине полчища бед — преступность, торговлю наркотой, торговлю людьми, болезни и эпидемии, которые всегда сопутствуют любой смуте. Мы хотели справиться с этим и справились бы, если бы не лысый меченый маньяк.
…Капитан Моисеев, появившись перед строем, сначала устроил выволочку комбату. Старшему по званию, майору. Лопоухий майор покорно выслушал его, краснея до самых ушей. Потом Моисеев представился и рассказал, зачем вообще прибыл. Ему нужно было набрать пятнадцать бойцов для ОРБ — отдельного разведывательного батальона.
— Этого парня, — сказал он, указывая на меня, — беру с собой. Он мне по душе. Если есть ещё новобранцы, у которых яйца, а не декорации, шаг вперёд.
— Простите, — попытался возразить комбат, — у меня на этого два заявления лежит, что с ними делать?
Моисеев окинул майора взглядом, полным презрения:
— Такой большой, а не знаешь, что делать с бесполезной бумагой? Порви и выбрось. Сомни и повесь в сортир на гвоздик. А ещё лучше — сверни в трубочку и запихни в жопу капитану Сысвербееву!
— За что? — пискнул Свербеев.
— За то, что, падло, в твоё дежурство парня пытались поставить на нож! — рявкнул Моисеев. — И мне абсолютно по…, ты их туда запустил или твой дневальный — одуванчик. Это случилось в твоё дежурство, и, по-хорошему, плакал по тебе трибунал, да я добрый сегодня.
Свербеев даже не побледнел — посерел.
— …а «героев» этих, дембелей, кстати, — продолжил Моисеев, обращаясь уже к комбату, — поимённо всех оформить… жизнь им портить не надо, но дембельский аккорд сделать такой, чтобы на всю жизнь запомнили. Противотанковую траншею пусть выроют вокруг городка, и пока не сдадут по полной программе — на ДМБ не отпускать!
— И что мне потом делать с этой траншеей? — удивился комбат.
— Насрать вообще, что делать, — ответил Моисеев. — Главное, чтобы ширина два метра, глубина — в человеческий рост. Вот и будет им дембельский аккорд. Недели через две прибудет Серёга Блохин из такого-то МСП (какого точно, я не запомнил, сто какого-то), он проверит выполнение. Всё ясно?
— Так я им забор сказал делать, — упирался комбат, хотя было видно, что он готов сдаться.
— Забор, конечно, штука полезная, — ухмыльнулся Моисеев. — Без забора никак. Вот когда траншею докопают, пусть обязательно забор доделают.
— Мне же их придётся месяца на три притормозить! — Кажется, комбату даже начало нравиться происходящее.
— Это в лучшем случае, — продолжал улыбаться Моисеев. — С другой стороны, три месяца — это не те три года, на которые они могли бы присесть, дай я делу ход. Или в дисбат бы их отправили, скотоублюдин. Так что пусть молятся на доброту и щедрость офицеров Советской армии. Как неоднократно говорил товарищ Брежнев, «честный труд, кроме того, повышает в человеке ответственность перед народом, э-м, перед всей страной». — Последняя фраза была произнесена в узнаваемой, брежневской манере, кто-то в строю даже не выдержал и хихикнул.
На том и порешили. Потом Моисеев отобрал ещё четырнадцать бойцов. Я ходил за ним следом, как апостол за Христом, пока он, не оборачиваясь, не бросил мне на ходу:
— Слышь, боец… как тебя, кстати?
— Вагнер, — ответил я.
— Я не погоняло спросил, — сказал он, — звать тебя как?
— Сашка, — ответил я. — Вагнер — это моя фамилия.
Он насвистал «Полёт валькирий».
— Кого только не было в нашем ОРБ, но композитор… слышь, ты хоть ноты читать умеешь?
Я покачал головой, потом, поняв, что он не видит, добавил:
— Нет.
