Мы танцуем, танцуем посреди бесконечного ночного нигде, в центре бескрайнего мокрого ничего, и невидимая тайга стоит вокруг нас, смотрит на нас, перешептывается с горами о нас. А мы танцуем, и это – важно, ничего на свете нет важнее сейчас, а потом я запутываюсь в ногах и валюсь в мокрую траву – черт, это веревка, на которой стоит Караш, я лечу, лечу кубарем под уклон и, наконец затормозив, встаю на четвереньки.
– Ты как? – тревожно спрашивает Ася, и я неуверенно поднимаюсь. Оттираю руки от земли, пропуская сквозь пальцы мокрые листья травы.
– Надо кофе, – объявляю я.
– Кофе! – с восторгом соглашается Ася. – А как ты думаешь, спирт еще остался?
…Она глотает из горла, шумно запивает кофе.
– А знаешь, что я еще люблю? – говорит она и негромко начинает: – Мне придется отползать…
– Кто ж не любит, – говорю я тихонько. Я не могу ей помочь – не помню, не помню этих слов, помню только ощущение от них. Пытаюсь подхватить: – Мне придется обойтись без синих сумрачных птиц, без разношерстных ресниц… – голос пресекается, и меня скручивает и разрывает на части. От нее меня всегда разрывает на части. – Мне все кричат – берегись… – шепчу я.
…В горле саднит. Я жадно докуриваю до фильтра, отправляю бычок в костер и оглядываюсь в поисках воды. Ася уткнулась лицом в колени; ее спина содрогается, и я пугаюсь.
– Эй! – я трясу ее за плечо. Ася мотает головой и начинает рыдать в голос. – Ну ты чего?
– Музыка, – гнусаво говорит Ася своим коленкам, – я никогда больше не услышу настоящую музыку… и книжка потерялась…
– Да ладно, послезавтра уже вылезем, – бессмысленно повторяю я в десятый раз, как ученая ворона.
– И пицца, так хочется пиццы… – всхлипывает она. – Ты что, правда не понимаешь? Отсюда не вылезают, – она снова вздрагивает от рыданий. Привычно запускает скрюченные пальцы в рукав, дерет ногтями.
– Да с чего бы? Все книги – о тех, кто вылез, – возмущаюсь я.
– Например? – икнув, она поднимает на меня зареванные глаза. Бревно подо мной раскачивается, плавно и мощно; сосредоточиться трудно.
– Озирис, – говорю я. – Фродо с Сэмом. Иисус Христос. Фредди Крюгер…
– Да? – тонким голосом спрашивает Ася и хлюпает носом. – Слушай, а точно… – Ее глаза вдруг испуганно распахиваются. – А нам есть куда? – и я машу на нее рукой, и киваю, и совершаю сложные движения плечами: ну конечно, есть куда, ну конечно.
Последнее, что я помню: на бутылке пляшет отблеск огня. Мы сидим, подперев щеки, и тихонько, со всхлипом тянем: «Вышли хлаи, вышли хлаи, вышли хлаи, лой быканах…»
И Ася совсем, вообще не чешется.
Я просыпаюсь с ощущением легкого ужаса, смешанного с тошнотой и мелкой, похожей на жужжание дрожью во всем теле. Смогла накануне добраться до своей палатки – уже хорошая новость. Я провожу руками по телу, языком по зубам. Еще лучше: ухитрилась переодеться в термобелье и даже почистить зубы. От чесночно-перегарного выхлопа не спасло, но могло быть намного хуже.
Преодолев небольшое головокружение, я высовываюсь в тамбур. Бутылка с водой со стороны головы. Кучка влажных салфеток и серых от пыли и сажи ватных дисков в ногах, рядом с сапогами: перед тем как отключиться, я сумела стереть с себя накопившуюся за день грязь. В приступе умиленной благодарности к вчерашней себе я присасываюсь к бутылке. Молодец. Может, и уползла вчера на четвереньках, но автопилот позаботился, чтобы пробуждение было не слишком мерзким.
Снаружи уже потрескивает костер, и запах дыма мешается с чем-то сладковатым, знакомым, уютным. Этот милый запах мне не мил. Он кажется муторным и неуместным. Я допиваю воду и, мечтая о кофе, принимаюсь одеваться – в крошечной одноместке дело долгое, а когда трясет, еще и сложное.
Что там Ася химичит, недовольно думаю я, натягивая сапоги и принюхиваясь. Тент загораживает пространство вокруг костра, и мне не видно, что там происходит, но пока есть дела поважнее. Интересно, сколько мы выпили кофе; сколько я выдула воды перед тем, как завалиться? Я ускоряю шаг в поисках ближайшего места, которое не просматривается ни от костра, ни с тропы.
