Возвращаюсь уже не спеша. Долго умываюсь, присев над ручьем, пью и снова набираю полные ладони, окунаю в них лицо. Когда я встаю, лоб ломит, щеки горят, как от мороза, зато похмельная муть почти прошла – осталась лишь почти неощутимая дрожь где-то глубоко внутри. Короткий взгляд на поляну – с конями все в порядке, каждый пасется на своей стороне. На поваленном стволе, обросшем мхом и черникой, полосатым столбиком замер бурундук: моргнула – и нет его. Присев на валун у заводи, я беспокойно заглядываю в пачку сигарет, пересчитываю – а, нет, ничего страшного, осталось десять. Полпачки; наверное, хватит. Знать бы еще на что.
Нежное небо отдает фиалками – рань, наверное, еще несусветная; низкое солнце мягко подсвечивает ленты тумана. Пролившийся ночью дождь забирается обратно на небо, чтобы снова сорваться и снова ползти наверх… Обычное дело: ранним утром погода почти всегда хорошая; через пару-тройку часов снова затянет. Надо быстро залить в себя кофе, что-нибудь сжевать и гнать дальше. У Аси хватило сил развести костер – значит, и на коня сможет залезть.
Под сигарету перебираю в памяти обрывки вчерашнего вечера. Покашливаю, проверяя горло: да, немного першит, еще бы! Распугали, наверное, все зверье в округе, да ничего страшного. Неужели мы просто выйдем из этих мест – и все? И все, твердо говорю я себе. У этой окончательной рациональности – тончайший привкус разочарования и тайной, постыдной тоски. Я стряхиваю ее брезгливо, как случайную липкую каплю
(кровь вот что это не смола не паутина кровь)
Я нас отсюда вытащу, твержу я как заведенная. Я еще сделаю из этого смешную байку с хорошим концом, которую можно рассказать вечером у костра, и в ней обязательно будут пьяные танцы вокруг одинокой лиственницы. Меня охватывает эйфория. Куда идти, я знаю. А как… ну залезем в дебри – так вернемся и обойдем, большое дело. Ну выйдет крюк. Потратим лишний час, да хоть бы и день – ну и что? Зачем я морочу себе голову? Все просто. В этот момент я верю, что все очень просто, и только уютный привкус, что настырно лезет в горько-сладкий запах дыма, слегка царапает воспаленное горло
(такой неистребимый навязчивый тревожный притягательный
так хочется попробовать зачем отказываться зачем глупое упрямство)
…Я уже почти подхожу к костру, когда слышу короткий вопль. Так взвизгивают кобылы перед тем, как пнуть нежеланного жеребца. Этот вскрик, сухой и безжизненный, сливается с похмельной вибрацией, с навязчивым запахом от костра, и я разом, без раздумий и сомнений, понимаю, что́ происходит. Помогать закапывать не буду, думаю я, срываясь на бег, пусть сама возится, если захочет, какой смысл – все равно он вылезет.
Я вижу ровно то, что вообразила, услышав яростный вскрик Аси. Дикий вчерашний звонок не приснился мне и не почудился. Панночка жив – в том смысле, что не лежит с раскроенным черепом в Аккае. Я ищу на его лице следы удара – но вижу лишь тень вмятины на левой стороне лба, как будто лицо Панночки сделано из опаленной, деформированной жаром резины. Из-за этого он кажется немножко ненастоящим – как будто натянул очень хорошую, но все-таки маску. Я ищу в себе страх или хотя бы удивление – и не нахожу; хозяйничающий у костра Панночка не страннее Караша с Суйлой, просто намного неприятнее. Ася – всклокоченные волосы дыбом – сжимает кулаки. Болезненно блестящие глаза, скрюченные когти, бешеный оскал – она больше похожа на гарпию, чем на человека. Бедный Панночка, думаю я, а потом смотрю на костер.
На огне булькает без крышки чайник – слишком густо, раздражающе неторопливо. Глядя, как чавкают пузыри на мутной поверхности, я наконец понимаю, что за запах не дает мне покоя. Панночка варит какао. Варит прямо в чайнике. Меня окатывает жаркой волной; я прикрываю глаза, чтобы не видеть его самодовольной рожи. Челюсти сводит судорогой.
– А вот и какао для девочек, – радостно говорит Панночка, и мне хочется ему врезать.
– Вот уж спасибо так спасибо, – говорит Ася придушенным голосом. – Вот уж удружил. Вот уж…
Натянув рукав на пальцы, она хватает чайник и на негнущихся ногах вышагивает прочь. Она успевает промаршировать с десяток шагов – потом гнев пересиливает аккуратность, и она в бешенстве выплескивает какао, обдав розовато-коричневой струей куст жимолости. От куста валит пар.
– Врываются на пиры, хватают пищу или испражняются в нее… – задумчиво бормочу я и тут же думаю: а я точно уже протрезвела?
– Довольна? – выкрикивает Ася через плечо, и я не сразу понимаю, что это мне. – Поиграла с телефоном, фоточки посмотрела?
Я теряю дар речи, а Ася уже бежит дальше, к ручью, лишь на секунду притормозив, чтобы содрать основательную бороду лишайника с ветки.
– Очень хочется кофе, а чайник у нас один, – дружелюбно объясняю я онемевшему Панночке.
– Вы не в том положении, чтобы разбрасываться продуктами, – хмуро отвечает он.
Краем сознания отмечаю это «вы»: то ли он все про себя знает, то ли до сих пор не понимает ничего. Слегка развожу руками: я бы тоже предпочла, чтобы Ася выпила какао. Наверное, сейчас это единственный способ впихнуть в нее какие-нибудь калории.
