Я выплываю на свет, мокрая и обессиленная. Мое тело втиснуто между двумя толстыми корнями. Подо мной согнувшийся лодочкой коврик; задубелые от грязи штаны перекручены вокруг ног. Что-то колет поясницу – ага, сухая хвоя, набилась, наверное, когда я сражалась с наброшенным на меня овчинным полушубком. Что-то давит на ребра – косточки лифчика. Насколько же мне было плохо, если я свалилась спать в одежде? И откуда взялся этот тулуп?
Все болит. Болит спина, колени, лицо, отдельно болит тяжелая, ставшая огромной икра, и страшно ноет при каждом движении правая ладонь. Я шевелю ею и едва не вскрикиваю, зато чувствую, что она обклеена пластырями.
Осторожно выглядываю из-под овчины.
– Ну наконец-то, – говорит Санька, – а то я уже не знал, то ли спускать тебя, то ли добить уже, чтобы не возиться.
– Шуточки у тебя… – ворчу я, убирая с лица влажные волосы. Голова еще не включилась, да и ракурс непривычный. – Мы вообще где?
– В Аккае.
– Опять…
Неподалеку притягательно журчит ручей. Можно представить, как он впадает в ручей побольше, а тот – в речку. А речка Аккая падает в ущелье и несется не в Катунь и не в Бию, несется она к невиданным белым скалам и исчезает в дыре в земле. Не грохочет веселым пенистым водопадом, а словно бы всасывается и разом, безмолвно исчезает… Кажется, я еще не проснулась.
Я с кряхтением сажусь, приваливаюсь спиной к стволу. Обнаруживаю рядом свою куртку, со стоном дотягиваюсь до нее – каждое движение вызывает боль. Не зря мучилась – сигареты и зажигалка так и лежат в кармане (осталось пять).
– Ничего не помню примерно с перевала, – жалуюсь я после нескольких затяжек, и Санька ухмыляется.
– Да ты спала на ходу. Как пришли, так и вырубилась прямо сидя, я тебя кое-как уложил.
Понятно. Куртку и сапоги решился с меня стянуть, и на том спасибо.
– Хорошо, что ты там оказался, а то я бы… – я пожимаю плечами. – А руку тоже ты мне заклеил? Спасибо.
– Что, у тебя кофе-то еще осталось? – спрашивает Санька, сдвигая вскипевший котелок.
Вода, много вкусной, прозрачной воды. Кофе. Сигарета (осталось четыре). Деревянное, перенапряженное накануне тело слегка расшевелилось, и теперь болят только синяки и ожоги. Я почти человек, только очень голодный.
– Ты-то что там делал? – спрашиваю я, и Санька закатывает глаза и прикрывает лицо ладонью.
– Не поверишь, – говорит он со смущенным смешком, – заблудился.
– Да ну!
– Да как-то замотался, там посмотреть, сям заглянуть, ну, ты поняла, – он отводит глаза и быстро проводит языком по губам. – Потом думаю: а чего, светло еще, дай-ка на голец поднимусь, она вроде как любит по гольцам шариться… Ну, влез в курумник, пока обходил – темно стало, как в жопе. А у меня же Бобик молодой еще, дороги не понимает. Ну и – тыкался, мыкался, плюнул и стал рассвета ждать, а то вообще непонятно было, куда идти. Покемарил там в камнях, замерз как собака – три дровины нашел, и те не горят. Как светать начало – поехал, глядь – ты откуда-то сверху вылезаешь… а кстати, откуда?
– А что б я знала. Значит, все ищешь?
– Ищу, – Санька с вызовом вскидывает голову. – Сама-то где шаталась? Спускалась, что ли? – Я, не успев подумать, качаю головой. – И на перевал вылезла – я вообще не понял откуда, там и тропы-то нет… Ты куда вообще делась давеча? И заводной у тебя… – Он бросает быстрый взгляд на поляну и, глотая звуки от смущения, торопливо выговаривает вполголоса: – Это же Суйла вроде.
– Сейчас очухаюсь маленько и расскажу, – бормочу я и нарочито отпиваю кофе. Рассказывать пока не хочется, надо еще решить, о чем говорить, а о чем лучше промолчать. Чтобы не смотреть на настороженного Саньку, окидываю взглядом стоянку. Как будто пытаюсь увидеть тень Аси; словно ищу ее отпечаток – в конце концов, мы провели здесь две ночи. Здесь должны остаться призраки…
Я резко выпрямляюсь и морщусь от боли в спине.
– А ты здесь так и стоишь, – говорю я и замолкаю, не зная, как спросить. Но спрашивать и не приходится: случившееся бродило в Саньке эти два дня, тронула – и полилось.
– Я, блин, приезжаю с лопатой, – говорит он, делано посмеиваясь, – тебя нет, жмурика, прикинь, тоже нет. Ну, думаю, зашибись: воскрес, значит, мужик, не так уж и приложился, как показалось. Решил, ты его вниз потащила, в больничку. Ну, думаю, надо догонять, он, может, вообще никакой, как ты одна управишься. Только обратно к конишке сунулся, слышу – в кустах щебурчит. – Санька передергивается. – Я туда глянь – и тут он выходит…
Санька на секунду замолкает, остекленевшими глазами глядя прямо перед собой, потом встряхивается и принимается поправлять костер.
– В общем, выходит такой, весь в кровище. Ну и дела, думаю, чуть живого туриста не закопали. Ну я его на заводного – и ходу вниз, не стал уже смотреть, куда ты там протерялась. Аркадьевна его в больничку…
– Ну Саня, – устало перебиваю я.
– Что – Саня? – он сердито поворачивается ко мне, выкатывает глаза, сверля меня бараньим взглядом. – Что Саня-то?
– Ты сразу понял, что он мертвый?
Санька оседает, как пена на размешанном супе.
– Ты от него свалила, да? – спрашивает он, подрагивая побледневшим ртом. – Когда он встал?
