– Учиться, например, – бормочу я с кривой улыбкой и чувствую, как дрожат губы.
– Что-то ты, студентка, совсем скуксилась, – усмехается Мишка. – Тебе бы саспыги поесть.
Сыч перестает ухмыляться и бросает на него быстрый предупреждающий взгляд, но поздно: я уже проснулась.
– Что за саспыга?
– Во даешь, – удивляется Мишка, не обращая внимания на Сыча, – почти местная уже, а саспыги не знаешь.
– Так расскажите…
И они вдруг начинают мяться, мямлить и отводить глаза.
– Да сказки всё, – сердито говорит Сыч.
– Да просто зверь такой, ничего интересного, – одновременно с ним говорит Мишка.
– Хочу сказок, – заявляю я и допиваю наконец водку, налитую в мою кружку час назад. А потом сижу, впившись в холодный металл так, что немеют пальцы, и слушаю про зверя, живущего на самых бесплодных осыпях, зверя, покрытого серыми перышками, с башкой такой страшной, что лучше на нее вообще не смотреть. Про мясо, вкуснее которого нет ничего на свете, про мертвых коней и забытых людей, и про освобождение от всех печалей, и морок, морок, от которого едет крыша и невозможно прицелиться в пухлое, неуклюжее на вид тело, и все время кажется, что спишь и видишь самый плохой сон. Я слушаю, вылавливая все это из нарочито безразличных, отстраненных слов, пересыпанных машинальной руганью и напоминаниями, что все это – болтовня, болтовня и болтовня. Сказки, не забывай. Я обещаю не забывать и все крепче сжимаю кружку, и лавка подо мной уплывает, а толстые кедровые спилы под ногами становятся зыбкими и ненадежными, как холодец.
А потом Сыч ухмыляется и говорит:
– Смотри, что-то совсем мы Катюху запугали. – И я улыбаюсь и усилием воли расслабляю руки. Просто сказка, мало ли что почудилось на верхней тропе… Но мне не нравится, как хмурится Мишка. У Мишки вид человека, который никак не может поймать слово, вертящееся на кончике языка. Я тихонько отставляю кружку, и этот жест как будто подстегивает его память.
– А одна примета точно есть, – говорит Мишка. – Андрюху Таежника знаете? У него конь позапрошлой зимой пал, а нынче смотрю – он опять на нем.
– Ну давай теперь загоняться! Похож просто, – отмахивается Сыч, и Мишка обижается.
– Да я табунщиком в совхозе по пятьдесят голов в одного пас! – заводится он. – Я любого коня узна́ю. А у Андрюхиного еще гречка на лбу такая характерная и шрам на морде типа Африкой. – Он вдруг смущается и принимается аккуратно составлять кружки в кучку. В тишине разливает водку так тщательно, будто это волшебный эликсир. Старательно завинчивает пробку. – Вообще, я слыхал, это нехорошо как-то…
– И ведь, главное, сам первый начал, – говорит мне Сыч.
– Ну, не то чтобы, – совсем мрачнеет Мишка. – Просто дед один был, от нас через дом жил, так он, когда кто-нибудь про саспыгу говорил, прямо трясся.
– Да ладно, мы же так, языками чешем, вон Катька как уши развесила. Конишка, говоришь, у Андрюхи воскрес? Поди, попутал… да не заводись ты. Крыша-то ни у кого не ехала вроде?
– Ну этого добра у нас каждый день полно, – брякаю я, и Мишка заливается хохотом. – А насчет забытых в тайге как узнать, если они забытые?
– Ну, пошла придираться, – усмехается Сыч. – Как-то, значит, можно узнать.
– Если два условия есть, можно предположить, что и третье… – бормочу я. Поднимаю голову. Мое тело легкое, как воздушный шарик. У шарика нет рук и ног, шарик летит туда, куда дунет ветер. Шарик дергают за веревочку. – А погнали завтра посмотрим, вдруг она по Кылаю прямо сейчас ходит?
– Ага, прям ждет нас, – бросает Сыч, но я слышу задумчивость в его голосе. Его и без того небольшие светлые глаза щурятся, превращаются в две точки, испускающие холодные злые лучи. Эти лучи шарят у меня под черепом, в воспоминаниях о том, как стекали под чьими-то лапками камешки на верхней тропе и каким ломким был воздух, как трудно было протискиваться сквозь него и как мне было страшно и хотелось проснуться, проснуться, не видеть серую тень на серых камнях…
– Поехали, – говорю я, – неужели вам не интересно? – Мишка невольно кивает, а Сыч как-то тоскливо усмехается. – Поехали посмотрим, Аркадьевна меня отпустит, я ее уговорю, типа чтобы Имбиря обучить нормально, он же на полянах толком не обкатается. Ну пожалуйста, а то все только обещают куда-нибудь интересно сводить, и хоть бы раз дальше разговоров пошло…
– И далеко ты уедешь на своем Имбире-дебиле? – спрашивает Сыч, и я понимаю, что он почти сдался. Я знаю, и Сыч не может не знать, что рядом с другими конями, да под арчимаками, да после подъема Имбирь успокоится. Может, и попсихует, но не настолько, чтобы я не справилась…
