– Не совсем…
– А я свалил, – Санька пожимает плечами и натужно усмехается. – Лопатой ему по черепушке двинул и свалил, а черепушка-то у него – слышь – целая уже, типа заросшая, а я своими глазами дырку в ней видел, помнишь, аж мозги из нее лезли…
«Александр поступил со мной довольно странно» – так, кажется, сказал Панночка. Но я не вижу ничего странного.
– Как же ты вернуться решился?
– Да как-то… – Санька мнется. – Я-то сразу галопиной махнул, чуть коня не запалил, только у Замков оклемался. А тут же ладно – шмотки, а конишка заводной остался, одолженный ведь, я бы год расплачивался. Я еще подумал, мало ли, вдруг почудилось, бывает же, что чудится. Перекурил и поехал потихоньку обратно…
Я киваю. Мертвецы мертвецами, а чужой конь – это серьезно, да и седло стоит немало.
– Я бы выпил, да у меня кто-то спирт подрезал, прикинь? Панночка этот дожрал, наверное, пока я спал, поэтому башкой на камень и грохнулся. Что творится вообще – туристы у конюхов водку воруют, я бы понял – наоборот… – он растерянно качает головой. – В общем, приезжаю, а здесь, конечно, никого. Я уж собираться начал, а потом думаю: а хули уезжать? Стоянка удобная, а этот… ну ушел, наверное, да и хер бы с ним, тем более темнеет уже, чего потемну шататься…
Я снова киваю. Он бы побоялся ночевать на стоянке, где только что видел мертвяка, – любой нормальный человек побоялся бы. И от Замков сюда на самом усталом коне – пара часов, когда бы стемнеть успело? Только если он не поехал через Озера. Если через Озера – тогда все сходится.
– То есть выпить у тебя есть? – спрашиваю я, и Санька оживляется:
– Ну да, осталось маленько, одному-то скучно… А ты-то где была? Я думал, ты в Кучындаше давно, ты же все в баню рвалась.
Ничего, кроме ленивого любопытства, в его вопросе нет, и это странно, но я не сразу понимаю почему.
– Так я за Асей поехала, – после секундной паузы неохотно говорю я. Снова замолкаю, чтобы сообразить, что и как рассказывать дальше, но подумать не успеваю.
– Какой Асей? – переспрашивает Санька и тут же едва не вскакивает. – Забыл, – потрясенно говорит он. – Блин, Панночка же подружку искал, она же… а я забыл! Во даю! Не-е-е, бухать надо завязывать…
– Это не бухло, – говорю я. – Это саспыга.
Санька сереет на глазах, ну и плевать. Мои глаза становятся горячими. Мои глаза – два раскаленных, обжигающих шарика. От них расходится мокрый жар. Он растворяет лицо, и оно тоже становится горячим, начинает плавиться и дрожать.
– Эй, эй, – говорит Санька. – Эй, ну ты чего? Найдется она, хули ей сделается… – Он тянется к арчимаку. – Ну-ка давай, а то ты истеришь уже. Да не смотри так, помаленьку же. Как там ее, Ася? Найдем мы ее…
…Спиртовой жар в глотке – сухой, и мое лицо перестает растворяться, покрывается коркой, шевельни – и растрескается. Не буду шевелить. Не буду делать резких движений…
– У меня там мясо в арчимаке, – сипло говорю я. Черт бы подрал Саню с его спиртом. Есть хочется дико, до бешенства.
– …Так что, поедем твою туристку искать? – через силу выдавливает Санька. Ему не хочется искать мою туристку. Он готов потерпеть, но на самом деле ему хочется одного: выслеживать саспыгу. Беда в том, что мне тоже. – …Или уже спуститься, людей собрать, – задумывается он, заедая спирт кусочком маралятины. Я не отвечаю, занята: жую. – Фиг знает, куда она учесать успела, им сколько ни талдычь, чтобы на месте сидели, если потерялись, все равно прутся сами дорогу искать… Ты откуда Суйлу-то притащила? – спохватывается Санька. – Я бы сразу туда махнул, следы обрезал, может, недалеко ушла. А ты… Ты сама-то спуститься можешь? – он окидывает меня полным сомнения взглядом. Мои синяки и ссадины скрыты одеждой, но, наверное, по движениям все понятно. Да еще и лицо ободрано – я только сейчас вспоминаю о ссадине на подбородке, стесанном об гриву Караша. Выгляжу, наверное, калекой.
– Могу, – буркаю я с набитым ртом. – Но не хочу.
– Да ладно, что, вдвоем за ней бегать? Задолбаемся, тайга большая.
Я с усилием проглатываю недожеванные мясные волокна.
– Не надо за ней бегать, – тихо говорю я. – Всё уже, отбегались.
– Ты серьезно, что ли? – брови Саньки взлетают двумя испуганными запятыми. – Как?!
– Камни обвалились.
– Ни хрена себе, не повезло девке… Я про такое и не слышал ни разу, а ты? – Я коротко мотаю головой, и Саня озадаченно морщит лоб. – Ноги вывихивали на курумнике, было дело, но чтобы так…
У него должен быть шок. Люди не умирают в тайге, люди умирают в больничке от инфаркта, или инсульта, или цирроза, на худой конец – выкашляв прокуренные легкие, добитые пневмонией. Но не в тайге. Не так. И уже тем более – не туристы. Он должен быть в ужасе, но я вижу только вялую грусть, да и та наиграна – просто знает, что так положено. Печально качая головой, Санька тянется к бутылке.
– Помянем… А тело? Надо же сообщить, – говорит он, проглотив спирт. – Родственники, все такое… – Он затихает, отрешенно глядя в огонь.
