Бойцы в тренировочных ямах были без рубашек, их мускулистые покрытые шрамами тела блестели от жира и пота в свете факелов. Они тренировались друг с другом, вооружившись мечами и щитами. Две угрюмые наставницы Морасит, откинувшись на спинки стульев, критиковали их движения. Через проход Бэннону была видна большая камера, отгороженная решеткой, и он с радостью узнал ее. Камера Яна. Его сердце пропустило удар.
— Пресвятая Мать морей! — Он стиснул прутья решетки и глубоко вдохнул, но его грудная клетка казалась разбитой бутылью.
Бэннон заставил себя дышать спокойнее, а затем хрипло крикнул:
— Ян, ты здесь?
Он увидел чьи-то силуэты в камере друга. В камере чемпиона. Из-за неудобного угла обзора он видел только тени, мерцающие и колеблющиеся. Когда фигуры вошли в поле зрения, он узнал Адессу, лидера Морасит и тренера бойцов арены. Ее голая грудь была небольшой и твердой, словно от ее женственных форм осталась только жесткая мускулатура. Коричневые напряженные соски были такими острыми, что походили на оружие. Ничуть не стесняясь своей наготы, Адесса обернула грудь полосой черной кожи. Через мгновение к ней подошел покрытый шрамами Ян со стальным взглядом. Его кожа блестела от пота, словно он только что бился в поединке.
Завидев друга, Бэннон завопил:
— Ян! Я здесь! Я...
Молодой мужчина едва взглянул на него. Его безразличный стальной взгляд скользнул по Бэннону, словно его тут и не было, и Ян ушел в невидимый для Бэннона угол просторной камеры. Когда Адесса открыла решетку и вышла, Бэннон понял, что дверь даже не запирается. Видимо, Ян и остальные воины были пленниками по собственной воле. Их удерживали тренировки, поощрения и наказания. Он вспомнил холодный взгляд друга, и его губы скривились от ярости.
Бэннон размышлял, промыли ли этим бойцам мозги, или они просто настолько отупели от бесчисленных ударов в голову, что не хотят быть свободными. Может, они забыли, что такое свобода. Бойцы на открытой тренировочной площадке продолжали танцевать с клинками, атакуя и парируя, но делали это молча. Даже когда один из них нанес противнику тяжелый удар, тот не закричал.
Адесса прикрыла решетчатую дверь камеры Яна, пересекла проход и подошла к гораздо меньшей камере Бэннона, двигаясь с грацией готовой атаковать львицы. Ноги Бэннона приросли к земле, но взгляд карих глаз Морасит заставил его дрогнуть. Она схватила прутья его решетки и открыла ключом замок. Раздался лязг, затем щелчок пружины, и Морасит рывком распахнула дверь.
— Ты очнулся и ты жив — пока что. Скажи, Бэннон Фермер, мне стоит тратить на тебя время?
Он стоял лицом к лицу с суровой женщиной, чувствуя, что она такая же агрессивная, как и его отец. Сердце ухало в груди, но его уже давно нельзя было запугать агрессией. Он дал отпор своему отцу, но если бы сделал это на несколько лет раньше, то его жизнь — и жизнь его матери — была бы совсем другой.
Бэннон уставился на женщину:
— Я гость Ильдакара. Мои друзья Никки и Натан придут за мной.
— Твои друзья слабы и не имеют силы в городе.
Бэннон вспомнил, как Никки столкнулась с Поглотителем жизни и уничтожила его, а потом и Викторию. Он подумал о Натане, который рубил чудовищных сэлок, напавших из моря, и пыльных людей, которые вылезли из сухого песка.
— Мои друзья обладают невероятной силой.
— Эта сила не считается, — ответила Адесса.
— В таком случае меня освободит Амос. — Бэннон постарался, чтобы его голос звучал убедительно. — Он сын властительницы Торы и главнокомандующего волшебника Максима.
Короткие черные волосы Адессы блестели от пота. Она скривила губы в язвительной улыбке.
— А как думаешь, кто тебя сюда притащил?
Сердце Бэннона рухнуло, и он опустился на деревянную койку. Он знал, что Адесса не врет. Никто ему не поможет. Не сейчас. Никки и Натан рано или поздно заметят пропажу и отыщут его — если он проживет достаточно долго.
— Я просто хотел вернуть Яну свободу.
— У чемпиона и так есть свобода. Он занимается тем, что ему нравится, и он умрет на арене. Он мой любовник, и я даже могу забеременеть от него, если захочу. Разве мужчина может быть более свободен?
На плоском животе Адессы были начертаны руны — а еще на руках, шее и щеках. Ее бедра походили на книжные страницы с защитными магическими символами, написанными болью. Адесса обладала неприрученной мощью, свернутой внутри нее, а ее бурная и жестокая сексуальность казалась Бэннону более угрожающей, чем сила.
— Кто сделал это с вами? — спросил Бэннон.
— Я Морасит, результат идеального обучения. Сейчас я самая лучшая и успешная, и я крайне серьезно отношусь к своему долгу.
— Но я не знаю, кто такие Морасит.
