Богом данная мощь существа есть их сила,
Луч из света одиночества их самости — их проводник;
Душа, что может жить сама с собой, Бога встречает;
Ее одинокая вселенная — место их рандеву.
День может настать, когда она должна будет встать без всякой помощи
На опасной грани рока мира и рока ее,
Неся будущее мира в груди своей одинокой,
Неся человеческую надежду в сердце, что осталось одно,
Чтобы победить или пасть на отчаянном, последнем краю,
Одна со смертью и близко к угасания грани.
Ее величие в этой последней сцене ужасной
Одно опасный мост во Времени должно пересечь
И достичь судьбы мира вершины,
Где для человека все завоевано или потеряно.
Затерянная и одинокая в той тишине грозной
Часа для судьбы мира решающего,
В подъеме ее души за пределы смертного времени,
Когда она встанет наедине со Смертью или наедине с Богом,
Одна на безмолвной, отчаянной грани,
Одна с самою собою, со смертью, с судьбою,
Как на некой границе между Временем и Безвременьем,
Когда бытие должно кончиться, либо жизнь свою перестроить основу,
Она одна должна победить или одна должна пасть.
Никакая человеческая помощь ее в этот час не достигнет,
Никакой покрытый бронею бог не стоит, сияя, на ее стороне.
Не кричи небесам, ибо одна лишь она может спасти.
Для этого пришла посланная вниз безмолвная Сила;
В ней сознательная Воля приняла человеческий облик:
Лишь сама она может спастись и спасти мир.
О королева, сойди с этой сцены огромной,
Не вставай между ней и ее часом Судьбы.
Ее час должен прийти, и никто не сможет вмешаться:
Не думай ее повернуть от ее задачи, посланной небом,
Не старайся спасти ее от ее собственной воли высокой.
Тебе нет места в этой ужасной борьбе;
Твоя любовь и страсть — здесь не судьи,
Оставь ее судьбу и судьбу мира Бога охране одной.
Даже если покажется, что он оставил ее на ее одинокую силу,
Даже если сквозь все запинки, падения, очевидный конец,
Разбитое сердце только смерть и ночь видятся,
Ее Богом данная сила может против рока сражаться
Даже на грани, где одна Смерть кажется близкой
И человеческая сила не может помешать или помочь.
Не думай ходатайствовать перед спрятанной Волей,
Между духом ее и силой его не вступай,
Оставь ее ее могучей себе и Судьбе".
Он сказал и земную сцену оставил.
Прочь из борьбы и страданий на нашей земле
Он повернул к своему далекому, блаженному дому.
Блестящее, стреле подобное, прямо в небеса указующей,
Эфирного провидца светлое тело
Атаковало славу полдня пурпурную
И исчезло, как звезда уходящая,
Тающая в свете Незримого.
Но был еще слышен крик в бесконечности,
И внимавшей душе на смертной земле
Высокий и далекий несмолкающий голос
Пел гимн вечной любви.
Конец песни второй
Конец книги шестой
Судьба следовала своей предсказанной, непреложной дорогой.
Надежды человека и страсти образуют путешествующие колеса,
Что его судьбы несут тело
И ведут его слепую волю к неведомой цели.
Внутри него судьба формирует его поступки и правила;
Ее лицо и ее форма в нем уже рождены,
Ее источник в душе его тайной скрывается;
Здесь кажется, что Материя формирует жизнь тела
И душа следует туда, куда ее природа ведет.
Природа и Судьба определяют выбор его свободы воли.
Но более великий дух может этот баланс изменить
И душу творцом судьбы своей сделать.
Такова есть правда мистическая, нашим неведением спрятанная:
Рок — это для нашей врожденной силы канал,
Наше суровое испытание — это выбор скрытого духа,
Ананке[46] — декрет существа нашего собственный.
Все было исполнено, что сердце Савитри,
Как цветок сладкое, но твердое, страстное, но спокойное,
Избрало, и по непреклонному пути ее силы
Толкало космический длинный изгиб к его завершению.
И снова она сидела позади громких, спешащих копыт;
Скорость эскадронов в доспехах и голос
Далеко слышимых колесниц от дома ее уносил.
Простирающаяся земля, проснувшаяся в своем немом размышлении,
Глядела из обширной лености вверх на нее:
Холмы, развалившиеся в светлом тумане, широкие страны,
Что под летним небом в покое раскинулись,
Край за краем просторным под солнцем,
Города, подобные хризолитам в широком сиянии,
И желтые реки шагающие, львиногривые,
Вели к изумрудной линии границ Шалвы,
К счастливому входу в стальные обширности,
К титаническому уединению и суровым вершинам.
Вновь приближалось прекрасное предопределенное место,
Край, сверкающий наслаждением рощ,
Где она повстречала впервые лик Сатьявана
И он говорил, словно тот, кто просыпается в грезах
Некой безвременной красоты и реальности,
Золотолунная сладость земнорожденного ребенка небес.
Последний спуск — и приблизилось будущее:
Далеко позади лежали холмы огромные Мадры,
Белые резные колонны, неясные альковы прохладные,
Цветная мозаика кристальных полов,
Павильоны с башнями, бассейны в ряби от ветра,
Бормотание стражи в жужжании пчел,
Быстро забытый или бледнеющий в памяти
Плеск фонтана в белокаменной чаше,
Глубокомысленного полдня торжественный размышляющий транс,
