Спрессовала свою квинтэссенцию в одном ее горе,
Сконцентрировавшись в ней миром мучений.
Так, в безмолвной палате души
Заточив любовь, чтобы та жила в тайном горе,
Она жила, как молчаливый священник со спрятанными богами,
Неудовлетворенными подношением ее дней бессловесным,
Поднимавшими к себе ее страдания как фимиам,
Ее жизнь — алтарь, сама она — жертва.
Так они постоянно врастали друг в друга,
Казалось, нет силы, что могла бы их разлучить,
Даже тел стены их не могли разделить.
Ибо часто, когда он скитался по лесу,
Ее сознательный дух гулял с ним и знал
Его действия, словно в ней он двигался;
Он, менее сознающий, ею издалека трепетал.
Постоянно увеличивался рост ее страсти,
Горе и страх стали пищей могучей любви.
Увеличенная своей мукой, любовь заполнила мир,
Стала всей ее жизнью, всей землей и всем небом.
Хотя жизнью рожденная, ребенок часов,
Любовь гуляла, неубиваемая как боги, бессмертная:
Дух Савитри возрос безмерно в божество сильное,
Наковальню для ударов Судьбы и Времени:
Или, утомленное от страстного излишества скорби,
Само горе стало спокойным, тускоглазым, решительным,
Ожидающим некоего исхода своего усилия огненного.
Некоего действия, в котором оно могло бы прекратиться навеки,
Победы над собой, слезами и смертью.
Год ныне замер на краю перемены.
Не было больше штормов, что неслись бы с огромными крыльями,
И гром не шагал в гневе по миру,
Но все еще рокот был слышен в небе
И дождь истощенно капал сквозь траурный воздух,
И землю серые медленно дрейфующие тучи затягивали.
Так ее горя тяжелое небо затянуло в ней сердце.
Спокойная самость позади была скрыта, но не давала света:
Голос не приходил вниз с забытых высот;
Лишь в уединенной укромности своей размышляющей боли
Ее человеческое сердце с судьбою тела беседовало.
Конец первой песни
Когда в бдении ночью бессонной
Сквозь медленные, тяжело ступающие немые часы,
Подавляя в груди ношу горя,
Она сидела, вглядываясь в поступь безмолвную Времени
И в приближение подходящей Судьбы,
Пришел вызов с вершины ее существа,
Звук, зов, что сломал печать Ночи.
Над бровями, где встречаются воля и знание,
Могучий Голос в пространство смертное вторгся.
Он, казалось, пришел с недоступных высот,
Но при этом всему миру был близок
И значение шагов Времени знал,
И видел вечной судьбы неизменную сцену,
Наполняющую далекую перспективу взгляда космического.
Когда Голос коснулся, ее тело превратилось в застывшую,
Твердую, золотую статую неподвижного транса,
Камень Бога, освещенный аметистом души.
Вокруг неподвижности тела неподвижным все стало:
Ее сердце к своим медленным, размерным ударам прислушивалось,
Ее разум, отвергая мысль, слышал и был безмолвен:
"Зачем ты пришла на эту ограниченную смертью бессловесную землю,
В эту жизнь под равнодушным небом невежественную,
Связанная как жертва на алтаре Времени,
О дух, о бессмертная энергия,
Разве для того, чтобы кормить горе в беспомощном сердце
Или ждать с тяжелыми глазами без слез своего рока?
Встань, о душа, и победи Время и Смерть".
Но сердце Савитри в неясной ночи ответило:
"Моя сила взята у меня и отдана Смерти,
Зачем руки мне поднимать к закрытому небу
Или бороться с молчаливой неизбежной Судьбой,
Или напрасно надеяться поднять расу невежественную,
Что своего жребия держится и осмеивает спасительный Свет,
И в Разуме видит храм единственный мудрости,
В своей грубой вершине и несознательной базе –
Скалу безопасности и прибежище сна?
Есть здесь Бог, к которому донестись может хоть какой-нибудь крик?
Он сидит в мире[48] и оставляет смертного силу
Бессильной против его всемогущего Закона спокойного,
Несознания и всесильных рук Смерти.
Какая нужда мне, какая нужда Сатьявану
Сторониться черных сетей и мрачных дверей
Или призывать Свет более могучий в тесную комнату жизни,
Закон более великий в маленький мир человека?
Зачем мне биться с законами земли неуступчивыми
Или стараться отсрочить неизбежный час смерти?
Лучше согласиться с судьбою
И следовать близко за шагами возлюбленного,
И пройти через ночь из сумерек к солнцу
Сквозь темную реку, что разделяет
Земли и небес приходы соседние.
Тогда мы могли бы лежать в объятиях, грудь на груди,
Не беспокоимые мыслью, не беспокоимые нашими сердцами,
Забыв человека и жизнь, и время с его часами,
Забыв вечности зов, забыв Бога".
И Голос ответил: "Это все, о дух?
А что твоя скажет душа, когда проснется она и узнает,
Что работа не выполненной брошена, для которой она приходила?
Или для твоего существа, на земле рожденного
С мандатом от вечности,
Слушателя голосов лет,
Идущего по следам богов,
Достаточно пройти и неизменными старые и пыльные законы оставить
И не будет здесь новых скрижалей, нового Слова,
Свет более великий на землю вниз не придет,
Избавив ее от ее несознания,
А дух человека — от неизменной Судьбы?
Ты не сойдешь вниз открыть двери Судьбы,
Железные двери, что кажутся навеки закрытыми,
И не поведешь человека к широкой золотой дороге Истины,
Что бежит через конечное к вечности?
Разве такой ответ должен я дать,
Моя голова в стыде склонится пред троном Вечного, –
Его сила, которую он зажег в твоем теле, потерпела провал,
