Колоннады деревьев серая греза в вечере тихом,
Медленный восход месяца, впереди Ночи плывущего.
Оставлены далеко позади были лица знакомые,
Счастливый шелковый лепет на устах смеха
И близко прижимающих, родных рук объятия,
И свет обожания нежно любящих глаз,
Предлагавших одну суверенность их жизни.
Первобытное одиночество Природы здесь было:
Здесь раздавались голоса лишь птиц и зверей, –
Ссылка аскета в смутно одушевленной огромности
Безлюдного леса, далеко от веселого звука
Веселой болтовни человека и его толпящихся дней.
В просторном вечере с одним красным глазом облака,
Сквозь узкие проход, цветущую зелень расщелины,
Из-под пристального взгляда небес и земли они прибыли
В могучий дом изумрудных сумерек.
Там, ведомые вперед еле видной тропою,
Что вилась под тенью огромных стволов
И под арками, скупо солнечный свет пропускающими,
Они увидели низкий кров жилища отшельника,
Скрытого под клочком лазурного цвета
На залитой солнцем поляне, что казалась вспышкой
Довольной улыбки в чудовищном сердце лесов,
Простое убежище человеческой мысли и воли,
Наблюдаемое толпящимися гигантами леса.
Дойдя до этой грубо срубленной хижины, они отдали
Не рассуждая больше о странности судьбы своей дочери,
Свою гордость и любовь великому, слепому королю.
Царственному столпу могущества павшего,
И величественной, измученной заботами женщине, королеве когда-то,
Которая ничего для себя не желала от жизни,
А все свои надежды связывала со своим ребенком единственным,
Призывая на его голову у пристрастной Судьбы
Все счастье небес, всю радость земли.
Обожая мудрость и красоту, как у юного бога,
Она видела его небом любимым, как ею.
Она радовалась его яркости и в его судьбу верила,
И не знала о зле, подползающем ближе.
Задержавшись несколько дней на краю леса,
Как люди, что оттягивают расставания боль,
Не желая разделить цепляющиеся печальные руки,
Не желая видеть до последней минуты лик,
Отягощенный скорбью грядущего дня,
И удивляясь беззаботности Рока,
Что свои высшие труды праздными руками ломает,
С сердцами, полными боли и тяжести, они с нею расстались,
Как принуждаемые неотвратимой судьбой мы расстаемся
С тем, кого больше никогда не увидим;
Ведомые особенностью ее судьбы,
Бессильные против выбора сердца Савитри,
Они оставили ее ее восторгу и року
На первобытное попечение огромного леса.
Позади все осталось, что было ее жизнью когда-то,
Все приветствовала, что отныне стало его и ее,
Она поселилась в диких лесах с Сатьяваном:
Бесценной она свою радость считала, столь близкую к смерти;
Наедине с любовью жила одной любви ради.
Словно самоуравновешенный над маршем дней
Ее неподвижный дух наблюдал спешку Времени,
Статуя непобедимой силы и страсти,
Абсолютизм сладкой, повелевающей воли,
Спокойствие богов и неистовство,
Неукротимых и неизменных.
Сперва ей под небесами сапфирными
Лесное одиночество казалось великолепною грезой,
Алтарем огня и пышности лета,
Дворцом богов, цветами увешанным, с куполом-небом,
Все его сцены — улыбкой на восторга устах
И все его голоса — бардами счастья.
Песнопение было в налетающем ветре,
Слава — в мельчайшем лучике солнца;
Ночь была хризопразом на бархатной ткани,
Удобно свернувшейся тьмой или глубиной лунного света;
День был карнавалом пурпурным и гимном,
Волной смеха света с утра и до вечера.
Сатьявана отсутствие было грезами памяти,
Его присутствие было империей бога.
Сплав радостей земли и небес,
Трепетный огонь брачного восторга сиял,
Стремление двух душ быть едиными,
Горение двух тел в одном пламени.
Ворота незабываемого блаженства были открыты:
Две жизни заперты внутри неба земного,
И судьба, и горе от этого феерического часа бежали.
Но вскоре ослабло горячее дыхание лета
И толпы черно-синих туч поползли через небо,
И дождь бежал всхлипывая, барабаня по листьям,
И шторм пришел титаническим голосом леса.
Затем, прислушиваясь в разрывы фатальные грома
И в беглые, стучащие шаги ливней,
И в долгую, неудовлетворенную тоску ветра,
И в печаль, в звуках рассерженной ночи бормочущую,
Горе всего мира подошло близко к ней.
Ночная мгла казалась зловещим лицом ее будущего.
Тень рока ее возлюбленного встала,
И страх положил руки на ее смертное сердце.
Мгновения быстры и безжалостно мчались; встревожены
Ее мысли, ее ум помнил дату Нарады.
Трясущийся двигался ее богатств счетовод,
Она подсчитывала недостаточные дни между датами:
Ужасное ожидание стучало ей в грудь;
Шаги часов для нее были ужасны:
Горе пришло, страстный чужестранец, к воротам ее:
Отгоняемое лишь в его объятиях, из ее снов
Оно поднималось утром, чтобы взглянуть ей в лицо.
Тщетно она бежала в пучины блаженства
От преследующего предвидения конца.
Утром она ныряла в любовь, что муку взращивала;
Ее глубочайшее горе из сладчайших бездн поднималось.
Память была мучительной болью, она ощущала,
Как каждый день безжалостно лист золотой отрывает
От ее слишком тонкой книги любви и радости.
Так, в мощных порывах счастья раскачиваясь
И в предчувствия волнах темных плывя,
И своим сердцем вскармливая горе и ужас,-
Ибо ныне они сидели среди гостей ее сердца
Или шагали порознь в ее внутренних комнатах,-
Ее глаза всматривались в ночь грядущего слепо.
