Затем все стало спокойным в пространстве ее существа,
Лишь иногда мелкие мысли поднимались и падали,
Как на тихом море спокойные волны,
Или бежали, как рябь по уединенному омуту,
Когда камень случайный нарушает его грезящий отдых.
Но фабрика разума прекратила работу,
Там не было звука пульса динамо,
Туда не проходил зов с полей жизни безмолвных.
Затем даже эти движения не поднимались в ней больше;
Ее разум сейчас как пустая просторная комната выглядел
Или как беззвучный, мирный ландшафт.
Это люди зовут тишиной и зовут миром.
Но в ее более глубоком зрении там все пока оставалось,
Пузырясь хаосом под крышкою;
Чувства и мысли призывали к слову и действию,
Но не находили отклика в замолкшем мозгу:
Все было подавлено, но ничего покамест не вычеркнуто;
Каждый момент могучий взрыв приходил.
Затем стихло и это; тело камнем казалось.
Все ныне стало пустотой, широкой и мощной,
Но все еще исключенной из молчания вечности;
Ибо до сих пор был далек покой Абсолюта
И океан тишины Бесконечности.
Даже сейчас какие-то мысли могли пересечь ее одиночество:
Не из глубин и не изнутри они нарастали,
Брошенные вверх из бесформенности найти форму,
Они не говорили о нужде тела, жизни зов не озвучивали.
Они казались нерожденными, не созданными в человеческом Времени,
Дети космической Природы из далекого мира,
Формы Идеи в броне полной слов
Спешили, как в чужих краях путешественники.
Из какого-то далекого пространства они, казалось, приходят,
Словно несомые на крыльях широких, подобных белым, большим парусам,
Они входили с легкостью, внутреннего уха достигнув,
Будто пользовались естественным, привилегированным правом
В высоких царских воротах души.
Их путь пока что лежал глубоко скрытый в свете.
Затем, глядя, чтобы узнать, откуда приходят незваные гости,
Она смотрела на необъятность духовную,
Пронизывающую и окружающую мировое пространство,
Как эфир — наш ясный осязаемый воздух,
И на мысль, в ней плывущую спокойно под парусом.
Как корабль гладко скользит, приближаясь к своему порту,
Не зная об эмбарго и о блокаде,
Уверенный в праве на вход, в печати визы,
Она в безмолвствующий город мозга вплывала
К своей привычной, ожидаемой пристани,
Но встречала препятствующую волю, дуновение Силы
И тонула, пропав в необъятности.
После долгой, незаполненной паузы появлялась другая,
И одна за другой они внезапно всплывали,
Нежданные визитеры ума, из Незримого,
Как далекие паруса на море пустынном.
Но вскоре ослабла эта коммерция, никто не достигал берега разума.
Затем все стало тихо, ничто не двигалось больше:
Неподвижный, самоувлеченный, безвременный, уединенный,
Безмолвный дух пронизывал Пространство безмолвное.
В той абсолютной тиши, нагой и грозной,
Всеотрицающая Пустота промелькнула Верховная,
Что требовала своего мистического Ничто суверенного права
Вычеркнуть Природу и отменить душу.
Даже нагое ощущение себя стало бледным и тонким:
Имперсональное, без особенностей, признаков, форм,
Незаполненное чистое сознание разум сменило.
Ее дух казался субстанцией имени,
Мир — нарисованным символом, надетым на самость,
Греза образов, греза звуков
Подобие вселенной выстраивала
Или сообщала духу видимость мира[61].
Это было самовидением; в том нетерпимом молчании
Ни представление, ни понятие не могли принять форму,
Там не было чувства, чтобы вставить в каркас фигуру вещей,
Там было тонкое самозрение, но не мысль, что вставала бы.
Эмоции глубоко внизу спали в сердце безмолвном
Или лежали, похороненные на мирном кладбище:
Все чувства казались неподвижными, тихими или умершими,
Словно сердца струны протертые больше служить не могли,
Словно радость и горе никогда больше подняться не смогут.
Сердце продолжало стучать с бессознательным ритмом,
Но не шло из него ни ответа, ни крика.
Тщетны провокации были событий;
Ничего внутри не отвечало касанию внешнему,
Не возбуждался ни один нерв, реакции не было.
Но еще ее тело двигалось, говорило и видело;
Оно понимало без помощи мысли,
Оно говорило то, что было нужно сказать,
Оно делало то, что быть должно было сделано.
За действием не было личности,
Не было разума, что выбирал или пропускал подходящее слово:
Все работало, как безошибочная машина способная.
Словно продолжая старые обороты привычные,
И принуждаемое старой неисчерпавшейся силой,
Устройство выполняло работу, для которой оно было создано:
Ее сознание смотрело и не принимало участия;
Все поддерживало, ни в чем не участвовало.
Там не было могучей инициирующей воли;
Бессвязность, пустоту пересекая стабильную,
Скользила в порядок связного случая.
Чистое восприятие было единственной силой,
Что стояла позади ее действий и зрения.
Если бы ушло и оно, все объекты стали б инстинктами,
Ее личная вселенная существовать перестала бы,
Дом, который она построила из кирпичей мысли и чувства
В начале после рождения Пространства.
Это зрение было идентично со зрелищем;
Оно знало без знания все, что быть могло знаемо,
Оно на мир проходящий беспристрастно смотрело,
Но в том же безразличном не волнующемся взгляде
Видело также его нереальность бездонную.
Фигуры космической игры оно наблюдало,
Но мысль и внутренняя жизнь в формах, казалось, умерли,
