Отмененные ее собственным разрушением мысли:
Пустая физическая скорлупа существовала еще.
Все казалось самого себя тенью блестящей,
Сцен и образов космическим фильмом:
Длящаяся масса и очертание холмов
Были узором, в уме молчащем набросанным,
И хранили дрожащую фальшивую твердость
Постоянными ударами зрения призрачного.
Лес, с его изумрудным обилием,
Одел своим видом оттенков неясное пустое Пространство,
Краски живописи пустоту скрывали поверхностную,
Что мерцала на краю растворения;
Небеса голубые, иллюзия глаз,
Накрывали разума иллюзию мира.
Люди, что под нереальным небом гуляли,
Подвижными марионетками из картона казались,
Толкаемыми по земле руками незримыми,
Или движущимися картинками в фильме Фантазии:
Души внутри не было, ни силы жизни.
Вибрации мозга, что предстают словно мысль,
Нервов быстрый ответ на стук всех контактов,
Трепетания сердца, ощущаемые как любовь, как радость и горе,
Были судорогой тела, их мнимой самостью,
Которую тело выковало из газа и атомов,
Производства Майи ложь сфабрикованная,
Его жизнь — сон, Пустотой спящей видимый.
Животные одинокие или стада на полянах
Бежали, как мимолетные видения красоты и грации,
Выдуманные неким всесозидающим Глазом.
Но что-то там было, за блекнущей сценой;
Куда бы не повернула она, на что бы она не взглянула,
То постигалось, но притом было от разума и от зрения скрыто.
Единственно реальное Одно закрывало себя от Пространства
И стояло в стороне от идеи о Времени.
Его истина избегала оттенка, линии, формы.
Все остальное становилось несубстанциональным, самоаннулированным,
Лишь То казалось всегда длящимся, истинным,
Но при этом нигде не жило, оно было вовне времени.
Лишь оно могло оправдать зрения труд,
Но зрение не могло для него подобрать форму;
Оно лишь могло утолить неудовлетворенное ухо,
Но слух внимал тщетно звук ускользающий;
Оно не отвечало чувству, не звало к Разуму.
Оно встречало ее как неуловимый, неслышимый Голос,
Что говорит из Непостижимого вечно.
Оно встречало ее как вездесущая точка,
Свободная от измерений, нефиксированная, невидимая,
Одно единство его удара умноженного,
Подчеркивающего его вечность единственную.
Оно встречало ее как некоего обширного Ничто необъятность,
Бесконечное Нет всему, что, кажется, есть,
Бесконечное Да тому, что непредставимо вовеки,
Всему, что невообразимо, немыслимо,
Вечное зеро или подсчету не поддающееся Нечто,
Бесконечность без пространства и места.
Вечность и бесконечность, в то же время, казались только словами
Применяемыми тщетно некомпетентностью разума
К его единственной громадной реальности.
Мир — лишь искорка-вспышка из его света,
Все мгновения из его Безвременья сверкают,
Все объекты — Бестелесного отблески,
Что исчезают из Разума, когда зримо То.
Оно, словно щит, перед своим ликом держало
Сознание, что без зрителя видело,
Истину, где нет ни знания, ни познающего, ни познаваемого,
Любовь, собственным восторгом своим очарованную,
В которой Любимого нет, нет Возлюбленной,
Вносящих свои персональные страсти в Обширность,
Всемогущая Сила в покое,
Блаженство, которого никто никогда вкусить не может надеяться.
Оно вычеркивало обман убедительный самости;
Правда в ничто была его могучим ключом.
Если бы все существование могло отказаться бы быть
И найти убежище в руках Небытия Бытие,
А Небытие могло бы вычеркнуть его зашифрованный круг,
Тогда некий проблеск той Реальности мог показаться бы.
К ней пришло освобождение бесформенное.
Некогда погребенная заживо в мозге и в плоти,
Она восстала из тела, из разума, жизни;
Она не была больше Персоною в мире,
Она спаслась в бесконечность.
Что некогда было ею самою, исчезло;
Там не было ни каркаса вещей, ни фигуры души.
Эмигрант из владения чувства,
Бегущая от неизбежности мысли,
Избавленная от Знания и от Неведения,
Спасенная от истинного и от неистинного,
Она убежище Суперсознания разделила высокое
За пределами саморожденного Слова, нагая Идея,
Первая неприкрашенная прочная почва сознания;
Существ не было здесь, существование не имело здесь места,
Здесь не было искушения радости быть.
Невыразимо стерта, ни единицы, ни нуля,
Исчезающий след, как черта фиолетовая,
Бледная запись просто себя, ныне прошедшей,
В непостижимом она была точкой.
Лишь какая-то последняя отмена сейчас оставалась.
Аннигиляции неясный, не поддающийся определению шаг:
Память о бытии была еще здесь
И от небытия ее отдельно хранила:
Она была в Том, но еще Тем не стала.
Эта тень самой себя, так к ничто близкая,
Могла стать снова для самости точкой опорою жизни,
Вернуться из Непостижимого
И быть тем, что некая мистическая ширь может выбрать,
Равно как тем, чем Непостижимый решит,
Она могла быть ничем или стать заново Всем,
Или, если бы всемогущий Ноль принял форму,
Появиться как кто-то, и спасти мир.
Она даже могла изучить, что содержит мистический шифр,
Этот кажущийся выход или конец всего завершенный
Мог быть темным, мрачным проходом, скрытым от зрения,
Ее состояние — заслоняющей раковиной затемненного солнца
На его тайном пути к Невыразимому.
Даже сейчас ее великолепное существо могло снова вспыхнуть
Из молчания и из недействительности,
Сверкающая часть Всечудесного,
Сила некоего всеутверждающего Абсолюта,
