– Что-то пошло не так, – усмехнулась я.
– Это точно, – широко улыбнулся он. – Да, я… инвалид не только по части звериной ипостаси, но и отношений с женщиной.
– Объясни, что с тобой, – напомнила я.
– Надо мной ставили эксперименты, Марина… – посмотрел он мне прямо в глаза. И столько в его собственных вспыхнуло жгучей ненависти и боли, что я вжалась в подушку, ежась. – Да, мою жизнь никто не обязан жить, да и просто так ее не живут. Просто оборотни уж слишком предсказуемы. На этом нас и ловят те, кто не обременен животными инстинктами. – Он немного помолчал, будто прислушиваясь к ветру за окном. – Я остался сиротой весьма банально для нас – отец задушил мать из-за своей одержимости, едва я научился говорить. А четырехлетний ребенок не может себя защитить. Вот я и попал, куда засунули. – Говорить ему было тяжело. Он снова ненадолго замолчал. – Несмотря ни на что, жизнь долгое время казалась мне обычной. Я рос с другими оборотнями-детьми, как в колонии. Мы, в общем-то, и вели обычную жизнь детей, потом подростков. Только у обычных детей не бывает боли от экспериментальных инъекций. Но мы и с этим жили. Делали ставки: кто заорет первым, тот и проиграл. А вид опустевших коек стал обычным делом…
Показалось, что в очередную паузу он вспомнил каждого, чья койка опустела. И это выглядело слишком невыносимым даже для него. Михаил прикрыл глаза, болезненно хмурясь:
– …А потом я сбежал. Лет в двадцать. Убил всех, до кого смог дотянуться.
– И теперь ты убиваешь других, – прошептала я. – Я же видела тогда.
– Да, – пожал он плечами, возвращаясь ко мне взглядом. – Я же говорю, Марина, звери – они предсказуемые. Я буду убивать любого, кто поднимет голову и решит, что я ему по зубам.
– И Тахира?
– Ну, Тахира ты выкупила, – попытался он вернуться в образ прежнего Стерегова. – Хотя да. Я хотел его убить.
– За что?
– Он забрал тебя, уверен, что и допросил. А еще – я его боюсь. Как никого другого.
Я скосила глаза на его руку на моем животе под одеялом:
– Почему боль проходит?
– Откуда мне знать? – И он убрал руку.
Боль не вернулась. Я настороженно пошевелилась и приподнялась на руках, но тут в палату вошла Катя:
– Как дела? – сразу спросила.
Выглядела очень бледной, даже волосы, казалось, перестали так ярко гореть. От прежней красавицы осталась только тень.
– Почему ты не сказала мне? – глянула на нее исподлобья.
Катя зыркнула зло на Стерегова:
– Чтобы ты не попала сюда вот при таких обстоятельствах, – обвела она палату взглядом и остановилась на Михаиле. – Но этот тупоголовый преступник решил тебе сказать все!
– Потише, рыжая, – с угрозой в голосе поднялся Стерегов. – Я все еще преступник, да, и если ты не захлопнешь рот…
– Миша, не надо, – подала я хриплый голос, и Стерегов, глянув на меня, сцепил зубы.
Катя не придала значения – прошла ко мне и принялась изучать показатели.
– Катя, что со мной? – устало спросила я, косясь на Стерегова.
Он демонстративно вернулся на стул и сложил руки на груди, отказываясь оставить нас одних.
– Марин, слишком много нервов, – взялась она за капельницу. – Поэтому не говорила. Ты еще больше будешь сомневаться, дергаться от безысходности. Что, собственно, сейчас и происходит…
– Он кладет руку на живот – и боль проходит, – кивнула я на Михаила.
– Тепло снимает спазм, – пожала она плечами. – Можно попробовать теплую грелку.
– А еще она обнималась недавно с твоим волком, – вдруг вставил Стерегов, и рука Марины вздрогнула на колесике капельницы.
Но она быстро взяла себя в руки, игнорируя Стерегова.
Чего нельзя было сказать обо мне. Я даже не попыталась скрыть эмоции, ловя ее взгляд своим.
– Не слушай его, – процедила Катя. – Тахир просто у меня на реабилитации.
– Ну, может, ты на него упала, споткнувшись обо что-то… – усмехался Михаил.
– Ты хочешь очередного кризиса?! – угрожающе понизила голос Катя. – А ну вон пошел!
– Михаил, пожалуйста… – застыла я взглядом на своих трясущихся ладонях.
Слышала, как он поднялся и вышел, но все никак не могла взять себя в руки. Снова затошнило.
– Марина, мы не обнимались с Тахиром, – сурово глянула она на меня.
– Да какая мне разница? – прохрипела я и схватилась за стакан воды.
– Слушай, ну ты-то только не начинай, – закатила она глаза. – Показывай живот.
– Кать, я не хочу его потерять.
– Кого? – глянула она на меня непонимающе.
– Ребенка.
– Это практически невозможно, – прикрыла она глаза и устало опустилась на стул, сменяя выражение безразличия на другое – вымотанное и сочувствующее. – Ты очень смелая девочка, Марина…
– Кать, а Тахир знает? – осенило вдруг меня, и стало совсем нехорошо.
Но я не успела захлебнуться ужасом осознания, что ему может быть все равно.
– Нет, ты что, – покачала она головой, хватая меня за руку. – Он бы уже давно убил, наверное, этого придурка и…
– Снова сорвался бы?
– Боюсь представить…
– Я же звонила ему… – вспомнила зачем-то. – Но… Тахир почти не стал со мной разговаривать…
– Зато теперь он спит, стоя на балконе под дождем, – закатила она глаза.
– Он спит на балконе? – тихо переспросила я.
– Да. Живет в вашей квартире в реабилитационном. Я заходила к нему вчера ночью.
– И… вы правда?
