— Третий раз дурак! — дед зло пристукнул кулаком по колену, видимо, тоже не мог отойти от увиденного на берегу Струменя. — Анне с Марией скоро замуж идти, а Евлампия еще в куклы играет, и всем — одинаковые подарки?
— Тогда, может быть, Анне ожерелье отдать?
— Во, начинаешь мыслить! — поощрил дед.
— Машке — отрез ткани, мать ей что-нибудь сошьет.
— Тоже хорошо.
— А Ельке можно и платочек. И вкусного чего-нибудь. Я тут изюм видел!
— Так, а матери?
— Так она же с нами — здесь, — удивился Мишка. — Ей-то зачем?
— Четвертый раз дурак! Ты первый раз в бою добычу взял, впервые мужское дело совершил, а она тебя родила, вырастила, должен ты ей поклониться?
— Значит, что-то из добычи, или, наоборот, купить?
— Все! — сказал, как отрубил, дед.
— Что, все? — не понял Мишка.
— Всю добычу, кроме оружия и других воинских вещей. Подарки отложи, воинский снаряд — тоже, ну, и монеты себе оставить можешь. Все остальное ей — хозяйке! Кузька, Демка, вас это тоже касается! Слышите?
— Ага! — отозвался Кузьма. — А отцу?
— Отцу? — дед поскреб в бороде. — Никеша, есть тут кто, чтобы тонким кузнечным инструментом торговал? Грубый-то у Лаврухи есть, или сам сделать может. Железа хорошего мы ему взяли. А вот для тонкой работы… Пилочки там всякие, сверлышки…
— Есть, Корней Агеич, только больно дорого все.
— Если что, откупишь у ребят часть побрякушек из ларца. Помнится, там по три гривны на брата было.
— Да не стоит это три гривны!
— Э, нет, ты сам цену признал, когда с Михайлой торговался, от слова купецкого ты отказаться не можешь!
— Корней Агеич! — взмолился Никифор. — Я на той торговле и так погорел, не добивай! Я ж и не разглядел даже как следует, что там есть — кучей лежало!
— Ну, внучки, пожалеем дядьку Никифора?
— Пожалеем! — хором отозвались близнецы, Мишка промолчал. Купец с кормщиком откровенно пытались надуть деда; ладно, Никифор после двухдневных возлияний себя не контролировал, но Ходок-то знал, что делал! Всё понимал и взялся помогать не просто из уважения к боссу, а за долю в неправедной добыче!
Купец, видимо, правильно истолковав молчание племянника, зыркнул на Мишку, но смолчал. Дед тоже сделал вид, что не заметил Мишкиной реакции.
— Кхе! Истинные воины! — прокомментировал Корней дружное согласие Кузьмы и Демьяна. — Взяли добычу, продали по-быстрому и забыли. Вот так купцы на нашей крови и наживаются!
— Корней Агеич, да что ж ты такое…
— Ладно, Никеша, шуткую я, — дед покосился на Мишку: понял ли, мол, намек? Мишка согласно прикрыл глаза: «понял».
— Значит, так, Никеша, сведешь ребят к нужному человеку, сам приценишься, потом дома из побрякушек возьмешь, сколько понадобится. Но учти — родню не обманывать!
— Да как можно, батюшка, Корней Агеич!
— Деда, я еще Нинее хотел что-нибудь и внучатам.
— Никеша, ну-ка подскажи, что тут для старухи и малых деток присмотреть можно?
— Ну, для деток, Корней Агеич — совсем просто. Тут игрушками всякими торгуют, мы матрешками им торговлю подпортили, да и торг заканчивается, так что дешево купить можно.
— Деда, и Семену тоже игрушку привезти бы. — Вспомнил Мишка. — А то я Ельке матрешку подарил, а ему — ничего.
— Верно. Никифор, а старухе?
— А старухе… денег не жалко?
Дед сказал, неожиданно решительным тоном, словно гвоздь забил:
— Этой — не жалко!
— Платки тут продают теплые и легкие — из козьего пуха. Не поверишь, Корней Агеич, почти три локтя, что в длину, что в ширину, а в обручальное кольцо продеть можно! Но дерут за них!
— Оренбургские? — не подумав, ляпнул Мишка.
— Чего?
