— Отлучение от Церкви! — бодро отрапортовал Мишкин крестник. — А потом — как светская власть решит, могут и изгнать.
— Вот так! — снова обратился Мишка к Николе. — В воскресенье поедешь в Ратное, покаешься отцу Михаилу и примешь епитимью, какую он посчитает нужным наложить. По возвращении доложишь уряднику Василию, и он проследит, чтобы ты все исполнил в точности.
— Слушаюсь… господин старшина.
— Теперь все вы трое: ты, ты и ты, — Мишка поочередно ткнул пальцем в Николу, Петра и Дмитрия. — Если не угомонитесь, попрошу волхву Гредиславу лишить вас мужской силы — временно или насовсем, как выйдет, тут точно не рассчитаешь.
— А я-то чего? — попробовал возмутиться Петька.
— Больно борзый! — пояснил Мишка. — Постоянно с Николой цапаешься, дурной пример отрокам подаешь. Видал, как быки холощеные сразу успокаиваются? Вот и ты тихим да смирным станешь — и мне спокойнее, и делу польза.
Петька побледнел — поверил. После того, как Мишка сломал ему вторую руку, и не в такое поверишь. Никола тоже пялился на Мишку, как на привидение, Дмитрий, попавший под раздачу совершенно случайно, никак на Мишкину угрозу не отреагировал, разве что покраснел еще больше.
— Кхе! — Демьян настолько точно сымитировал деда Корнея, что Мишка чуть не вздрогнул.
Эпизод пора было завершать, и Мишка снова рявкнул командным голосом:
— Урядник Василий!
— Здесь, господин старшина! — Роська снова вскочил и уставился преданными глазами.
— Урядник Василий, поручаю тебе надзирать за Петром и Николой. Буде и впредь станут предаваться греху гневливости и о братской любви забывать, даю тебе право увещевать и останавливать. Ибо грех гневливости — один из семи смертных грехов. Буде же усилия твои окажутся бесплодными… исполню свое обещание.
— Слушаюсь, господин старшина!
Мишка опустился на лавку, немного помолчал и обратился к Кузьме:
— Давай, Кузя, дальше излагай: чего ты там насчитал?
Кузька собрал раскатившиеся по столу орехи — четыре вместе и один отдельно.
— Значит, наших получается тридцать восемь. Еще можно добавить десяток Сеньки, но там детишки одни, и самострелов у них нет.
— А сделать им самострелы, хотя бы слабенькие, можно?
— Можно, почему нет? Только людей неохота от других дел отрывать.
— Ладно, с этим потом. Дальше давай.
— А что дальше? — Кузька снова полез в подсумок за орехами. — Вот семь с половиной десятков лесовиков, а вот полтора десятка купчишек. Всего получается сто тридцать два человека. Мало нас. Остальные либо уйдут, либо чужие.
— И какой же вывод?
— Вывод? Ну… наших тридцать восемь, но надежных только два десятка, вместе с нами. Пятнадцать весной вернутся в Туров, двенадцать уйдут к боярам, семьдесят четыре… не знаю — Нинеины они.
— Ну хорошо, господа Совет, разговариваем мы долго и кое-что важное уже решили.
Как Мишка и ожидал, ответом на это заявление стали удивленные взгляды, а Демьян даже переспросил:
— Это чего же мы такое решили?
— Первое, что мы решили — воинская школа есть семейное дело Лисовинов. Во главе воинской школы стоит старшина Младшей стражи, то есть я, а при мне, для помощи, вы — господа Совет. И на будущее, впредь и навсегда утверждаем: во главе воинской школы должен стоять природный Лисовин, а в Совете думать могут только родичи. И название "Совет" — для посторонних, а мы себя понимать должны как ближний круг — собрание ближников. Возражения есть?
Возражений не последовало, но, по всей видимости, не только потому, что все были согласны, а потому, что большинству было совершенно непонятно: для чего надо так торжественно оглашать очевидную истину?
— Если возражений нет, предлагаю проголосовать!
— Чего сделать? — Кузька от удивления сунул горсть орехов мимо подсумка, и они дробно застучали по полу.
— Тот, кто с оглашенным мной решением согласен, пусть поднимет руку, — пояснил Мишка. — Ну, кто согласен?
— Минь! — Кузька все не мог успокоиться. — Чего это ты тут устроил?
