Словом, у каждого была своя теория относительно того, куда же подевался Леонид Дмитриевич Лунев, последний человек, влюбленный в Москву. Во дворе говорили, что он стал жертвой киднеппинга, в банковской очереди — что бежал с казенными деньгами, случайно ему для такого дела перепавшими, в поликлинике — что с Луней приключилось спонтанное самовоспламенение, в кружке скрапбукинга (который многие путали с киднеппингом) при местной библиотеке — что он провалился в иное измерение. И только древняя Лунина бабушка видела, что случилось в тот вечер на самом деле.
После ужина, во время которого супруга размеренно пилила Луню, а сын, прокладывая вилкой борозды в картофельном пюре, думал о том, как же он не хочет вырасти похожим на отца, Луня скрылся в своем убежище, чтобы немного прийти в себя и, как обычно, развернуть бабушку лицом к вечерним огням. И сам застыл, очарованный этими огнями, от которых все в глазах постепенно умягчалось и нежно желтело. Сумеречная старая Москва за окном была похожа на великолепное пирожное с умело взбитым кремом, и Луня, распробовав до конца его сливочную нежность, наконец понял с последней ясностью, что никогда не сможет защитить это пирожное от съедения. По крайней мере, не в нынешнем своем состоянии — ограниченный рамками коротенького тела, глухо бьющийся в запертую крышку человеческого сознания. Он не мог вместить в себя Москву, но мог попробовать сам уместиться в ней.
За дверью ждала не излившая еще все свое недовольство супруга, а древняя бабушка смотрела тусклым взглядом Луне куда-то за правое ухо. Он обернулся — за спиной его был настенный ковер. Символ благополучия, над которым теперь принято смеяться, первая карта, по которой он учился ведать Москву. Луня подошел к ковру, тронул извилистую линию орнамента, обернувшуюся под его пальцами Кривоколенным переулком, и почувствовал, как рука проваливается в пыльный ворс и дальше — в рыхлый кирпич, в глубину стены, где пульсировали тайные городские токи. Старый дом, в котором обитал Луня, давно прирос к телу Москвы, стал живым куском непрерывно растущего города. И вместо того чтобы отдернуть руку, Луня медленно опустил в недра дома вторую, а потом нырнул туда целиком, заполняя полости в рассохшейся толще и жадно впитывая память о граммофонах и бомбах, примусах и радиолах, гимнастических палках и чайном грибе — обо всем, что повидал дом на фоне стремительно дряхлеющих людских поколений.
Только древняя бабушка видела, куда ушел Луня, но никому не могла об этом рассказать, потому что и сама давно растворилась в сумраке своей комнаты, оставив лишь грузное бессознательное тело, за которым смиренно ухаживала семья.
А Луня стал комнатой, стал домом, стал пыльным двором и одиноким тополем в окне. По ночам он стучит и потрескивает в стенах и охраняет свой дом как часть драгоценной городской памяти. А если этот дом снесут, Луня просочится в другой — ведь он может обитать где угодно, кроме совсем свежих новостроек, которые пусты до тех пор, пока не увидят первую смерть в своих стенах. Но после того, как в них заведется душа, придет и Луня — последний человек, влюбленный в Москву и обретший наконец с нею счастье.
Участковый Водогреев пришел в подведомственный дом разбираться по поводу жалобы на шумных соседей. Участковый был не то чтобы юн, и не сказать, чтобы красив, но вполне бесстрашен. Он опасался только особо крупных собак и рамок металлоискателей. Ему отчего-то казалось, что если он пройдет через рамку неправильно, то из нее могут выскочить сверкающие лезвия и разрезать его напополам. Или, к примеру, она выстрелит лазером прямо в его кажущееся подозрительным лицо. Но вообще лицо у участкового было совсем не подозрительное. Над ним даже имелся милый русый чубчик.
А еще участковый любил котят, но скрывал это от коллег.
Дом был панельный, неопрятный, похожий на огромную грязную вафлю. Пройдя через пахнущий мусором подъезд, выкрашенный в неживой зеленый цвет, участковый оказался прямо перед нужной дверью. Жалоба поступила от одного из жильцов первого этажа.
За дверью участковый обнаружил бабушку боевого типа. Впустив Водогреева, она вернулась в комнату и заняла свою обычную, как понял участковый, позицию. Бабушка сидела посреди комнаты на чемодане, решительно сжимая в руках швабру.
— Вот если это не прекратится, возьму чемодан и съеду, — угрожающе сказала бабушка. — А сюда цыган заселю. У вас на учете цыгане есть?
Цыган у Водогреева не было. Он навострил уши, чтобы уловить шум, изводивший жилицу, но тут бабушка подскочила и несколько раз сильно ударила шваброй в потолок.
— Ироды! — крикнула она.
Посыпалась штукатурка, убелив бабушку и участкового. От грохота Водогреев опешил, но потом все-таки услышал доносящиеся откуда-то сверху громкую музыку и бурчание телевизора. Передавали прогноз погоды, и участковый даже разобрал, что завтра будет солнечно, а от всех мужских проблем избавит известное лекарственное средство.
