Ей хотелось напомнить ему, что когда-то ее рисунки ему нравились. Что он поощрял ее художественные начинания. Когда они были детьми, он, бывало, позировал для нее в одном из своих театральных костюмов. Как же хорошо она знала тогда его тело, каждый его контур, каждое крошечное несовершенство. Ее альбомы для рисования были полны его портретов. Она могла отвести целую страницу только для одного его носа, пытаясь уловить мягкие очертания. Или для его рта — тонкие губы, небольшая щербинка между передними зубами, через которую он умел свистеть.
После обеда, когда они, бывало, ходили купаться в Бухту Гагары, Ронда соединяла веснушки на его спине и плечах, к которым, увы, теперь не могла прикоснуться, и говорила, что они похожи на созвездия, и описывала каждый рисунок, который она там разглядела. Иногда казалось, будто вся его жизнь выложена в виде этих «рисунков» на его спине — Ронде оставалось лишь прочитать ее, постичь смысл каждого изображения, как будто она какой-то древний звездочет или цыганка, гадающая по чайным листьям на дне чашки.
Когда Питер присел на край ее кровати, Ронда подумала о том, как сильно он изменился, о том, каким незнакомым кажется теперь его тело. Живот нависал над ремнем джинсов, плечи ссутулились. Когда же Питер начал сутулиться? Он всегда держался прямо, гордо, как будто с вызовом расправляя плечи.
Сделав над собой усилие, Питер потушил сигарету в стеклянной пепельнице и откинулся на кровать, закинув за голову скрещенные руки. Его выцветшая черная футболка была заправлена в джинсы с дырками на коленях. На нем были баскетбольные кроссовки, черные, с высоким холщовым верхом, какие он носил всю свою жизнь. Он как будто проходил все эти годы в одном и том же наряде, отчего ткань истончилась и износилась по краям.
Иногда, как и сейчас, когда Питер лежал на ее кровати, Ронда представляла себе, как он заигрывает с ней — дразнит, напоминает о той власти, которую все еще имел над ней. Иногда она по-своему, неловко, отвечала на его заигрывания, позволяя себе прикоснуться к его руке, посмеяться слишком громко над тем, что он сказал, убрать волосы с его лба и потрогать пальцем шрам. Увы, это всегда заставляло ее почувствовать себя жалкой, никчемной, второстепенной.
— Я рад, что ты снова стала рисовать, — сказал Питер почти шепотом. — Просто это немного странно. Странный выбор темы. Разве нельзя было нарисовать, допустим, вазу с фруктами или еще что-то в этом роде?
— Как, по-твоему, это похоже на Лиззи? Я правильно передала ее черты? — уклонилась от ответа Ронда, рассматривая рисунок, приклеенный скотчем к стене.
— Ты все нарисовала правильно. Я сразу понял, кто есть кто, — сказал Питер, глядя на Ронду. В его лице было столько нежности. Лежа на ее кровати, он казался спокойным и расслабленным. Ронда на миг представила, что это их общая кровать. Что он, устав за день, просто лег в постель, в их общую постель, в которой они спят каждую ночь.
— Ты никогда не думаешь о ней? — спросила Ронда, снова заглянув ему в лицо. — Разве ты не надеешься, что в один прекрасный день она вернется и все объяснит?
— А что тут объяснять? — с легким раздражением спросил Питер и лег поудобнее.
— Не знаю… наверное, почему она ушла. Что делала все эти годы. Вдруг она замужем и у нее есть дети? Ведь ты можешь быть дядей! Разве ты никогда не задумывался о том, что она делает каждый день, что видит каждое утро, когда просыпается? Неужели тебе это не интересно?
— Конечно, интересно, но мы не знаем, каков ее выбор.
Ее выбор. Ронда подумала о том, какой разный выбор все они сделали — и в какой степени это было их сознательное решение?
— Согласись, что это несправедливо, — сказала она.
— Ронни, на свете много несправедливого. Несправедливо то, что случилось с Эрнестиной Флоруччи. — Питер посмотрел на потолок, лишь бы только не встречаться с ней взглядом. — Но Лиззи не похищал никакой кролик. Мы потеряли ее, но иным образом. Именно этого я и не вижу в твоем рисунке.
— Потеря в любом случае потеря, — сказала Ронда. — Наверное, мой рисунок об этом. Как легко одна потеря переходит в следующую.
Она закусила губу и посмотрела на Питера. Вот он, возможно, ее самая большая потеря.
— Помнишь, — спросила Ронда, — как Лиззи хотела танцевать в «Рокеттс»? Как постоянно тренировалась высоко задирать ногу и делала всякие безумные вещи для того, чтобы стать выше?
Питер кивнул.
— Может, она и сейчас танцует? — предположила Ронда.
— Ронни, вряд ли кто-то из нас вырос и стал тем, кем мечтал стать в детстве. Разве не так?
Ронда на мгновение задумалась.
— Ток это удалось, — сказала она.
— И чего, по-твоему, хотела Ток? — спросил Питер, покачав головой.
— Тебя, — сказала Ронда. — Она хотела вырасти и быть с тобой.
Их взгляды встретились. Питер вздохнул, как будто собирался что-то сказать, однако сдержался. Ронда отвернулась.
— Ток злится на тебя, ты это знаешь? — наконец сказал Питер.
