— Но я продолжал следовать за ней. Я сделал отличные снимки на телефон и даже записал короткое видео. Но потом я потерял осторожность и, должно быть, прошел там, где находится подземный источник. Я думал, что нахожусь в безопасности, поскольку мы были далеко от центра болота, но почва вдруг ушла у меня из-под ног. Там было глубоко, и я не мог нащупать дно. Вода просто ледяная.
Элен подумала о костях Хетти, лежащих на дне болота. Она представила, как скелетная рука тянется к Нату, пока он барахтается в воде.
«На этот раз она до тебя не добралась».
Элен тряхнула головой, чтобы отделаться от этих мыслей.
— Но сейчас ты в порядке? — спросила она.
— Да. Впрочем, это не относится к моему телефону. — Он достал свой iPhone с блестящим мертвым экраном. — Думаю, купание погубило его. Я попробую сунуть его в пакет с рисом, но, боюсь, дело зашло слишком далеко.
— Тебе нужно принять горячий душ и переодеться в сухое, — сказала Элен. — Я заварю кофе.
— Было бы хорошо, — отозвался Нат. Он пошел к фургону, потом обернулся к ней: — Хотелось бы мне, чтобы ты увидела эту олениху, — с затаенной тоской сказал он. — Самое прекрасное существо, какое мне приходилось видеть. Надеюсь, она еще вернется.
Элен улыбнулась и кивнула.
— Я тоже надеюсь, — сказала она.
Но на самом деле, пока Нат хромал прочь, оставляя мокрые следы, она думала о том, что ему очень повезло.
«Да, она кое-чего хочет. Она хочет получить вас», — сказал Декро.
Элен надеялась, что она в последний раз слышит о белой оленихе.
Таверна Рози определенно не была таким местом, куда дети заходят на ланч (возможно, туда вообще не пускали детей), но Олив все равно пошла.
Она открыла тяжелую деревянную дверь с прикрепленной снаружи мишенью для игры в дартс и вывеской с объявлением о выступлении группы «Бэк ин Блэк», перепевавшей композиции AC/DC, которое ожидалось в пятницу вечером. Немного раньше она попыталась уговорить Майка пойти с ней, но тот нашел подходящую отговорку.
— Никак не могу, — сказал он вчера, когда они сидели в его древесном домике. После окончания учебного года они редко встречались, поскольку мать привлекла его к работе. Она вела курсы кройки и шитья, а еще специализировалась на химчистке по предварительным заказам. Поэтому Майк проводил свои дни, оформляя и принимая заказы либо развешивая платья и костюмы в пластиковых чехлах. — Там часто околачиваются мой отец и его приятели, — пояснил он. — Если кто-то из них увидит меня, то я окажусь по уши в дерьме.
— Как тебе будет угодно, — сказала Олив, спустившись с лестницы, и не остановилась, когда он прокричал ей вслед:
— Олив! Пожалуйста, не уходи!
Потом она не ответила на его звонок, принятый на автоответчик, когда голос ее матери в очередной раз произнес: «
В сумрачной таверне пахло пивом и сигаретами, хотя Олив знала, что теперь внутри нельзя курить. Это был закон штата, утвержденный на федеральном уровне. Может быть, посетители курили в туалете или местные работники закуривали, когда заведение закрывалось на ночь. А может быть, сигаретный дым просто впитался в пол, стены и потолок и стал похожим на привидение, от которого нельзя избавиться.
В понедельник после полудня внутри было почти пусто. Два спортивных комментатора обсуждали предстоящий бейсбольный матч по телевизору, установленному в углу над стойкой бара. Пожилая пара в отдельной кабинке уплетала куриные крылышки, и между ними уже высилась горка обглоданных костей. Двое молодых людей в джемперах с логотипом «Ред Сокс» играли в пул на бильярдном столе в задней комнате. Один из них озадаченно посмотрел на Олив. Сгорбленный мужчина на высоком табурете у стойки нянчил кружку пива.
— Я вас знаю? — спросил он. Его спина была изогнута в виде вопросительного знака. От него несло луком.
— Нет, сэр, — ответила Олив. — Я так не думаю.
Она прошла к другому концу барной стойки.
— Тебе не кажется, что ты еще слишком молода для выпивки? — спросила женщина за стойкой. На ней были блузка на бретельках и голубой передник, завязанный вокруг талии. Ее волосы были сухими, кудрявыми и выкрашенными в красный цвет, из-под которого пробивались светлые корни.
Олив выпрямилась во весь рост и уперлась ладонями в стойку между двумя картонными подстаканниками с логотипами разных сортов пива.
— Вы Сильвия, верно? Меня зовут Олив, я — дочь Лори Кисснер.
Сильвия прищурилась:
— Ну да, конечно. Ты похожа на мать, но тебе уже говорили об этом, да?
Олив пожала плечами:
— Иногда.
Вообще-то это происходило гораздо чаще: на «Куолити-Маркет», где работала ее мать, все кассиры поддразнивали Олив и называли ее Лори-младшей. Парикмахерша Аманда, которая стригла ее и маму, говорила: «Ты точная копия матери, понимаешь? Ты еще не выросла, но это обязательно случится, — и тогда пусть Бог смилуется над мальчишками!»
