Сборник произведений полностью

— О господи, — простонала Тео, сцепив руки за шеей и глядя через выщербленное ветровое стекло. — Ты понимаешь, в каком полном дерьме я оказалась?

— Теодора, следи за языком, пожалуйста! — сказала Пруденс. — Вряд ли Некко виновата в том, что ее убежище было разграблено. Некко, как думаешь, кто это мог быть?

Некко покачала головой.

— Не знаю. Когда я попала туда, все было перевернуто вверх дном, а ранец пропал. Я немного задержалась и посмотрела, можно ли что-нибудь спасти, но нужно было убираться оттуда. Там было опасно оставаться.

Голос Некко был ровным, но она избегала прямых взглядов, поэтому Тео заподозрила, что Некко лжет или что-то недоговаривает.

— Тогда почему тебя так долго не было? — спросила Тео. — Ты пропадала целую вечность.

— Мне понадобилось некоторое время, чтобы добраться туда, — ответила Некко, по-прежнему избегая ее взгляда. — Мне нужно было двигаться по определенному маршруту, чтобы гарантировать отсутствие слежки.

Тео отчаялась. Не имело смысла дальше давить на Некко. Ранец пропал; Тео была уверена, что Некко не лжет хотя бы в этом отношении. Пруденс предложила вернуться в ее квартиру для перегруппировки, а поскольку у остальных не нашлось лучших предложений, теперь они были здесь.

У Тео больше нет возможности расплатиться с Джереми. И копы теперь ищут ее из-за фотографии, где они с Некко выходят из магазина. Вероятно, ее считают сообщницей убийцы.

— Черт, черт, черт, — повторяет Тео свою бесполезную мантру.

— Мы что-нибудь придумаем, дорогая, — утешает ее миссис Смолл.

— Черта с два! — огрызается Тео, ощущая себя одновременно разгневанной и беспомощной; не самое приятное сочетание. — Тут ничего не придумаешь. Все пропало, и я в полном дерьме. Джереми приходил ко мне домой, он искал меня. Что, если он вернется? Что, если он что-нибудь сотворит с моей мамой?

Она представляет эту сцену: Джереми ведет ее маму к банкомату, приставив ей нож к горлу. Хуже того, он может ей все рассказать: про Тео и Ханну, про наркотики и остальное.

— Это уж слишком круто, Теодора, — говорит Пруденс.

— Ну так он крутой парень. И сейчас он разозлен до предела.

— Возможно, нам удастся поговорить с ним, — предлагает Пруденс. — Мы пойдем туда, дадим ему немного денег, сколько у меня есть, и пообещаем скоро вернуть остальное. И может быть, он достанет мне еще немного витаминов.

Это последняя соломинка. Так больше не может продолжаться.

— Разве вы не понимаете? — кричит Тео. — Не понимаете, в какой глубокой жопе я оказалась? Я должна две тысячи баксов какому-то гребаному наркодилеру. Единственная, кому я по-настоящему доверяла в этом мире, лишь делала вид, будто я ей не безразлична, чтобы я могла зарабатывать деньги для нее и ее дружка. А теперь еще и копы охотятся на меня. Они думают, будто я имею какое-то отношение к убийству приятеля Некко, который вдруг оказался сыном губернатора! А вы можете думать только о своих паршивых витаминах, хотя всем известно, что это не витамины, правда? Это чертовы амфетамины, а вы — просто наркоманка!

Она видит, как выражение жизнерадостного оптимизма на лице Пруденс сменяется опустошением. Глаза толстухи наливаются слезами, а потом она дает себе волю и начинает плакать.

— Я знаю, — говорит Пруденс в перерывах между тяжкими рыданиями. — Вы думаете, что я ничего не знаю, но это неправда. Я знаю, как жалко я выгляжу. Толстая женщина, которой нужны таблетки, чтобы пережить еще один день. Я знаю.

Она плачет все сильнее, и от этого у Тео ноет в груди. Черт. Она хочет попросить у Пруденс прощения, но уже слишком поздно. Вред причинен. Как она могла быть такой бесчувственной идиоткой?

— Пруденс, — говорит Некко и одаряет Тео уничижительным взглядом из серии «Как ты могла», прежде чем утешить плачущую толстуху. — Вы совсем не жалкая. Вы одна из самых творческих личностей, которых я знаю. Только посмотрите, сколько вы смастерили. Посмотрите на этот цирк! — Некко смотрит на арену, как будто впервые видит ее. — Вы создали целый мир в своей гостиной.

— Но он не настоящий, — говорит Пруденс.

Некко наклоняется и берет шпрехшталмейстера.

— Разумеется, он настоящий. В некотором смысле он даже реальнее, чем все остальное, потому что вы вложили в него сердце и душу. Мой отец… он был изобретателем. Он делал заводных зверушек и говорящих кукол; иногда я была готова поклясться, что они были настоящими, что они имели душу просто потому, что мой отец вложил частицу себя в каждую игрушку. Ваш цирк такой же.

Пруденс утирает слезы и жалобно улыбается. Некко улыбается в ответ, но прежде, чем она успевает что-либо добавить, ее взгляд падает на другую вещь.

— Этот слон. — Некко отпускает шпрехталмейстера и берет следующую цирковую фигурку, попутно сбивая танцующего медведя. — Откуда он у вас?

Слон отличается от других животных в цирке Пруденс. Он сделан не из проволоки и папье-маше, а из блестящей бронзы, и имеет на спине петельку для подвески, как будто раньше им пользовались в качестве ювелирного украшения.

— Это Присцилла, — говорит Пруденс и вытирает нос рукавом платья. — Золотая слониха. Она спасает цирк.