По их мнению, Мэгги должна была умереть раньше, чем ей исполнится годик.
— Не может быть, чтобы нельзя было ничего сделать! — пробормотала я. Мои слова словно стайка пузырьков выпорхнули у меня изо рта и устремились к поверхности. — Не может такого быть!
— Отвезите девочку домой и окружите любовью, — сказали врачи. — Дорожите каждой минутой, пока ребенок еще с вами, потому что чудес не бывает.
Маленькая Маргарет хрипло, тяжело дышала у меня на руках.
И я мысленно поклялась, что не дам ей умереть.
3 апреля 1930 г.
Уилл говорит, мы должны смириться с неизбежным. Смириться и быть готовыми. Но разве можно смириться со смертью единственного, долгожданного ребенка? Его слова меня нисколько не убеждали, больше того, они казались заученными и неискренними. Он повторял их снова и снова, словно актер, который плохо играет доставшуюся ему роль. При других обстоятельствах я, быть может, даже рассердилась бы на него, но сейчас мне было его просто жаль — таким несчастным он выглядел. Щеки у него ввалились, волосы спутались, под глазами залегли черные тени.
— Но почему?! — сказала я однажды. — Почему мы должны смириться? В конце концов, это неправильно и несправедливо.
— Такова, как видно, Божья воля, Этель.
— А я не хочу, не хочу верить в такого Бога! — воскликнула я.
Уилл открыл было рот, чтобы что-то возразить, привести какие-то доводы, но так и не сказал ни слова. Повернувшись, он нетвердой походкой вышел из комнаты.
Должно быть, именно Уилл пригласил ко мне преподобного Бикфорда. Наверное, он думал, что священник сумеет как-то меня утешить, успокоить, на худой конец — подобрать подходящие цитаты из Священного Писания, за которые я смогла бы уцепиться как за соломинку, но из этого ничего не вышло. Я только крепче прижала к груди Маргарет и, крепко зажмурив глаза (наверное, я сделала это потому, что руки у меня были заняты и я не могла заткнуть уши), вежливо, но твердо попросила преподобного оставить нас в покое.
Священник вышел, и я услышала, как они с Уиллом говорят на кухне. Преподобный сказал:
— Даже в самых трудных обстоятельствах нам подобает сохранять веру.
И тут я рассмеялась. Или, скорее, зарычала. Мой смех был презрительным и злым.
Потом я отправилась в ванную и спустила до колен свои толстые шерстяные рейтузы. За последние дни мои ноги сплошь покрылись глубокими царапинами и следами от уколов, словно у какой-нибудь Татуированной Женщины, которую показывают как диковину на деревенской ярмарке. Разница была в том, что линии и узоры, которые испещрили мою кожу, были нанесены не чернилами, а кровью. Кое-где рейтузы присохли к ранкам, и теперь, когда я их сняла, царапины снова начали кровоточить, но несильно. Больше всего крови проступило на заглавной М — букве, с которой начиналось выцарапанное на коже левой ноги имя моей дочери.
Достав булавку, я заново процарапала буквы на бедре, как завороженная глядя на выступившие из ранок рубиновые капельки.
Вчера, во второй половине дня, я, по обыкновению, вытянулась на кровати, уложив Маргарет себе на грудь. И я, и она то погружались в короткий, непродолжительный сон, то просыпались вновь. Именно так — в нервной, зыбкой полудреме — мы проводили отпущенное нам время. Иногда я прижималась лицом к пушистой головке Мэгги, гладила ее по спине или проводила пальцем по крохотным, острым лопаточкам, которые казались мне зародышами ангельских крыльев.
Ни днем ни ночью я не расставалась с ней, моей ласточкой.
Если ей суждено умереть, думала я, пусть умрет у меня на руках.
Кровать, на которой мы с ней спали, казалась мне похожей на лодку, которую бросают и кружат бурные воды.
Как-то раз в дверь постучали, и я услышала голос Миртл:
— Этель, ты не спишь?
— Нет, — откликнулась я. — Входи.
Миртл появилась на пороге. Она все еще была очень худой, но я знала, что в последнее время подруга чувствует себя лучше. На ее щеках появился здоровый розовый румянец, глаза заблестели, а равнодушие и апатия отступили. Она стала очень деятельной и сделала нам с Уиллом много добра. Казалось, наша беда придает ее жизни новый смысл: помогая нам, Миртл забывала о смерти мужа. Она готовила нам еду, прибирала в доме, приносила разные лакомства и рассказывала городские новости. Миртл приходила к нам чуть не каждый день и держала Маргарет на руках, пока я ела или принимала душ.
Войдя в спальню, Миртл плотно прикрыла за собой дверь и, сделав несколько шагов вперед, проговорила шепотом:
— Я ездила в Бранденбург.
При этих словах я села на кровати и крепче прижала Мэгги к груди.
