Какие еще там есть варианты я не хочу знать и мужественно встречаю неизбежное. Собеседник грустно смотрит на меня, приподнимает кепи и вытирает потную шевелюру, а потом сообщает важные новости. Оказывается, топлива Махмудке хватило до ближайшего поселка, где беженцы в Советский Союз командировали Германа Сергеича на продажу части запасов отжатых консервов. На чем тот почти сразу погорел, по глупости сдав партию местным цыганам.
— Консервы, — обозначил он главному ромалэ потеющему в траурном черном пиджаке и остроносых туфлях, в лаке которых отражался наш отвратительный мир.
— Сколко? — с пол-оборота завелся тот.
— Много, — подумав пару секунд, посчитал гражданин Горошко и, вздохнув, добавил. — И полное собрание сочинений Ленина.
Последнее было жестким условием Пети — космонавта, аргументирующего требование таинственным тангажом и выселением больничного карбонария за борт Махмудкиного хлеболета. Немного поторговавшись, они побрели к золотым запасам. Пробу решено было снять прямо в буханке, что оказалось фатальной ошибкой. Воткнутый в банку консервный нож вызвал локальное извержение содержимого на всех участвующих в занимательном научном эксперименте. Зловонный фонтан резко остудил всякие коммерческие настроения сторон и заставил срочно эвакуироваться на чистый воздух.
— И денег у цыган подрезали, — говорит господин полицейский и, помолчав, добавляет, — воспользовавшись беспомощным состоянием. Тридцать две тысячи рублей, золотую печатку и по мелочи. Пострадавшие сразу в отдел обратились. Нам ориентировку дали. Это вы за этот объект отвечаете?
«Теперь ходи, оглядывайся» — предупреждают демоны. Бить меня, по их мнению, будут всей общиной, начиная с сопливых младенцев, заканчивая бабками в цветастых юбках. Темными, морщинистыми старухами, на плечах которых лежит пыль египетских грунтовых дорог. Я никак не могу взять в толк, почему именно меня? Впрочем, ответ не так уж и важен. Кто виноват и что делать, всегда было делом последним.
— Тридцать две тысячи, — повторяет сержант. — И золотая печатка.
Я угодливо морщусь. В тридцать две тысячи я не верю, тридцать две тысячи плод воображения и обиды на гнусную кукумарию. Ну, такая наивная алчность напополам с глупостью.
А вот золотая печатка, тут я развожу руками. Золотая печатка явный почерк Вени Чурова, пусть даже она фальшивая, из самоварного золота. Впрочем, и сам Махмудка далеко не ангел, этот может на ровном месте исполнить. Ради высшей цели, человек способен на любую подлость, даже тотальное обезжиривание всей цыганской общины, решившей поднять денег. Единственный, кто вряд ли виноват: местный революционер Горошко и бабка Агаповна. Первый в трех соснах плутает, а для второй что деньги, что фантики одинаково фиолетово.
— Воняло от них, просто ужас, — признается сержант, я сочувственно киваю. Понимаю, товарищ начальник, я вас прекрасно понимаю.
— Мы за вашими километров тридцать гнались, — жалуется сержант, и со значением смотрит на меня. — У нас с Жекой как раз дежурство закончилось. И тут такая панорама, прикинь? Теперь оформляй их, бль мль. Проводи расследование.
— Так и не догнали? — предполагаю я.
Он щурится. В глазах читается ответ, который понятен. В противостоянии цыган и Махмудкиных он уже выбрал сторону добра. Просто ему нужен повод. Старушка планета принимается вертеться под нами, словно собака ужаленная осой. Оседлав ее, мы несемся сквозь холод космоса, храбрые и мудрые хранители справедливости. Сверху нас поливает солнечный свет, кое-как очищенный от радиации тонкой пленкой атмосферы, океаны наступают приливами, в тысяче километров под нашими ногами пылает раскаленное железное ядро, с грехом пополам поддерживая в нас жизнь. Я чувствую этот жар. Чувствую, как он пытается заставить нас действовать. Суетиться. Бежать куда-то. Но все это проходит мимо, потому что нам не до этого. Мы думаем о добре, к тому же возиться с цыганской бедой господам полицейским лень.
Выдохнув, я предлагаю дорогим гостям проследовать ко мне в сторожку и все обстоятельно обсудить. Тем более повод есть, у нас с Саней остались пять бутылок напитка истинных духоборцев и мудрецов. Сержант с Жекой переглядываются, а потом соглашаются. Перед тем как войти я кидаю взгляд за корявые ворота. За ними жеманная поздняя осень на чистом небе. Желто-красный холст с мазками жирной грязи. Где-то там Мандалай. Где-то там вечное лето. Пионеры с горнами, белозубые улыбки и счастье. Недостижимая мечта.