Я стояла в сторонке с детьми — Насте 11 лет и Ольге 16. И если бы в ту минуту кто-нибудь сказал этой толпе: «Разорвите их!» — нас бы разорвали на части и были бы счастливы. Кто-то сзади обнял меня: «Танька, держись! Все вернется на круги своя». Обернулась — знакомый из районного руководства. Я говорю: «Уйди от меня, ты себя погубишь». — «А мне плевать».
…Президент поднялся во дворец для доклада.
Оцепление автоматчиков осталось до ночи.
Никто из жителей «Рассвета» не вышел вечером на улицу.
Деревня вымерла.
А еще через месяц с небольшим, 20 декабря 1997 года, в том же Дворце культуры состоялось другое, не менее важное событие — общее собрание. Прибыли 1-й заместитель главы администрации президента тов. Русакевич, замминистра сельского хозяйства и продовольствия тов. Аверченко, председатель Могилевского облисполкома тов. Куличков. В зале, в фойе набралось 1590 человек, свыше 70% акционеров. То есть собрание было правомочным решать все вопросы.
Вопрос второй: о переименовании ЗАО «Рассвет» опять в колхоз. Зал бурно поддержал предложение, тут же в зале 1544 человека письменно подтвердили свое желание вновь стать колхозниками.
Вопрос третий: выборы председателя колхоза. Присутствующим в зале представили кандидата — работника Круглянского райисполкома. Ничего, что чужой — проголосовали единогласно.
Но главное — вопрос первый, без которого бы не было второго и третьего: освобождение от должности председателя Старовойтова В.К., с которым они, односельчане, проработали 30 лет, которому еще недавно аплодировали во дворце бурно четверть часа.
— Долой старовойтовщину! — кричали из зала. — Хотим обратно в колхоз!
И опять были долгие овации.
За Старовойтова подняли руки 14 человек.
Решили ввести в колхозе новую должность — замполита, то есть политрука, как в старой Советской армии. До заградительных отрядов против старовойтовцев дело не дошло.
Минское СИЗО КГБ, куда привезли Старовойтова, строил еще Берия для политических заключенных.
Старовойтов:
— Валя не знала, где я, несколько дней искала по районам и областям. Камера тяжелая, я заснул только на пятые сутки минут на 30. И я как приехал, так и ходил в кальсонах. Специально сделали из меня чучело гороховое, чтобы раздавить. Сопровождающий шепнул: «За вами наблюдают». Смотрю, сам Глуховский из окна следит. Дня через три зло так: «Ну что, будешь писать про воровство? Сгниешь тут, в тюрьме». На ты, почти вдвое моложе.
А я действительно начал гнить. На улице летом под тридцать было, а в камере под шестьдесят. От жары, сырости, соли, пота на теле пошли пятна. Маленький прыщик начинал гноиться до костей. Люди от жары теряли сознание. А у меня легкие плохие — двухсторонний гнойный хронический бронхит, воздуха не хватало. Хотелось разбежаться и головой об стенку. Я не думал, что вернусь оттуда.
Когда Валя пробилась ко мне на свидание, я сказал ей: «Извини, что ты вмолота вместе со мной, извини, что я так попутал жизнь твою — только год и прожили. Будь вольной, устраивай свою жизнь и не обижайся». Она ответила: «Я буду ждать вас».
Вера Стремковская, адвокат:
— Глуховский в парламенте Белоруссии возглавлял комиссию по законодательству, и он не имел права возглавлять следственную группу по делу Старовойтова. Это прямое нарушение закона.
Кроме гнойного бронхита у старика Старовойтова от желудка осталось две трети, двенадцатиперстной кишки нет совсем. Глаукома. Микроинфаркт и два микроинсульта, один из которых случился в тюрьме в Орше.
Валя подошла к Глуховскому:
— Если с мужем что-нибудь произойдет, я уйду в монастырь!
Этот исход для власти неприятнее, чем смерть подследственного в тюрьме. Разовую смерть, даже человека известного, покрывает время, неприятность уходит. А добровольное заточение — это акт самопожертвования, который доставляет власти досадное неудобство до конца жертвенной жизни.
Специальных мук в тюрьмах для Старовойтова не изобретали. Для больного старика сам режим — мука.
Старовойтов:
— Снаружи стукнули, значит, через 5-6 секунд всю камеру поведут на оправку. Это утром, в 6.30. Один охранник дежурит у двери снаружи, двое — прямо у толчка. На все про все — три-четыре минуты. А у меня же больной желудок, геморрой, я брал пару бутылок воды — подмыться. В них потом и чай готовил. В туалет водили два раза в сутки, а при дрянной тюремной пище мне надо раз пять-шесть. Поэтому я иногда не ел, тарелки обратно отдавал, чтобы не мучиться. И потом, когда полгода суд шел, я перед выездом тоже не ел. И потом — в бобруйской тюрьме.
Мои этапы: минское СИЗО КГБ — бобруйская тюрьма, она в низине, в болоте, — оршанская тюрьма, там заболеваний туберкулезом в сто раз больше, чем в стране.
Когда бывали сердечные приступы, предлагали лекарства. Но я ни одной тюремной таблетки не взял. Жена, дочь приносили.
А вообще спасался зарядкой. Даже когда на нарах не мог двигаться — коленками в постели шевелил, головой двигал. Руки вверх — и кровь шла к мозгу.
