После гибели Доставалова в живых остался последний офицер — старший лейтенант Кожемякин. Он приказал Супонинскому ползти к обрыву и прыгать, сам взял в руки автомат, чтобы прикрыть рядового. Выполняя приказ офицера, Супонинский и Поршнев проползли к обрыву и прыгнули. Высота обрыва — с пятиэтажный дом. Оба чудом остались живы. Сверху, с высоты обрыва, около пятидесяти боевиков вели по ним получасовую стрельбу из автоматов. Выждав, оба, раненные, сначала ползком, потом на четвереньках, потом в полный рост стали уходить. К обеду — при оружии — пришли в расположение своих.
Тимошенко, радист комбата, контрактник, воевал еще в Афганистане. Пулеметный расчет боевиков мешал комбату Евтюхину управлять боем. В самый горячий момент он забрал рацию себе, а радиста Тимошенко и писаря Гердта отправил во фланг пулеметного расчета с задачей уничтожить его. Одна из мин попала в дерево, которое накрыло обоих. Когда раненый Тимошенко очнулся, он увидел рядом мертвого писаря. Боеприпасов у него не оставалось. Но и пулеметчики не могли его достать под деревом, хотя расстояние было около пяти метров.
Христолюбов и Комаров были в третьем взводе, который не добрался на высоту, в котел, и был уничтожен на склоне. В том бою, на высоте, не участвовали.
Я назвал пятерых. Фамилию шестого спасшегося не назову, чтобы избавить его от косых взглядов не только соседей, но и местной администрации.
Юноша сдался в плен.
Уже все вокруг было выжжено, и никого не осталось в живых, когда мятежники в полный рост, как победители, пошли прямо на него, единственного. Он поднялся на колени и попросил: «Не стреляйте, я сдаюсь». Они ударили его по голове, парень потерял сознание. Его раздели, сняли куртку, бронежилет, ботинки.
Очнулся от холода. Под телом убитого товарища нашел автомат, прошел по высоте, но раненых не встретил. После этого двинулся в расположение своих войск. Там совершил нелегкий поступок: рассказал все честно, как было.
Скрыл бы, никто и ничего не узнал бы.
Сдача в плен нынче официально вроде бы и не считается преступлением — слава Богу, не 1941-й. Но позором — да, однако обсуждать и осуждать готовы те, кто в тепле, сытости и полной безопасности. Я вспоминаю телепередачу, которую один из моих коллег назвал эстрадной журналистикой, — там по знаку конферансье-ведущей газетчики, телезвезды и другие гости в порядке очередности выступают со словесными номерами на заданную тему. Речь в тот раз шла о чеченской войне, и ведущая опрашивала: «А вы бы сдались в плен, если что?..» Первым отозвался депутат Государственной думы Юрий Щекочихин. Перед миллионами телезрителей он, не задумываясь, героически заявил: «Нет, я не сдался бы!».
А рядом сидели мужественные ребята со Звездами Героев на груди, оба — только что из Чечни. «В плен?..» Каждый из них надолго задумался и каждый ответил:
— Не знаю…
Парень выбрал жизнь, а не бессмысленную уже смерть. И он еще послужит России.
И вообще-то. Если бы им дали приказ отступить… Мальчики остались бы жить! Служили бы, учились, сеяли, строили дома, а главное — вырастили бы детей, таких же сильных, как сами.
То есть если бы они отступили, Россия стала бы сильнее. Парадокс? Нет. Десятки их драгоценных жизней важнее, чем сотни убитых ими бандитов, которых надо было доставать и давить иначе.
Я знаю, что одному из шестерых спасшихся не выплатили 800 рублей за последние сутки службы, то есть за тот бой. Неужели ему, шестому?
Если парень прочтет эти строки, пусть напишет мне. Хочется помочь, не знаю чем.
После публикации о гибели псковских десантников офицер штаба дивизии выпроводил Олега Константинова из расположения части. Это случилось нынешней весной, уже больше года прошло после публикации, журналист пришел проводить в путь очередных десантников, отправлявшихся в Чечню.
В чем, собственно, дело? Журналист не ищет скандальной известности. Его пригласили в Москву, выступить на канале НТВ. Отказался.
