Для нас он был просто ветеран партии. Да, мы многое знали о нем — в годы гражданской войны работал в Одесском большевистском подполье, потом создавал молодую советскую печать на Украине. Но в сутолоке будней мы почему-то поразительно не любопытны были к подробностям этой жизни. Он родился в первую весну нынешнего века, а ушел из жизни осенью восьмидесятого года. Теперь, когда его нет, я разглядываю фотографию молодого Гарина — прекрасное, открытое лицо. Теперь, когда его нет, я из книг узнаю вдруг, что это он, Гарин, опознал тогда в морге Жанну Лябурб.
Почему же мы так нелюбопытны? Что мешает нам быть ближе к прошлому, а значит, и друг к другу? И зачем, скажите, мне теперь этот снег 6 марта 1919 года, если я мог узнать о нем из первых уст? Ведь память — это мы.
Старые одесские коммунисты с грустью рассказали мне о том, что стена, у которой была расстреляна Жанна Лябурб с товарищами, совсем недавно была снесена. Одесситы звали ее стеной коммунаров. На месте старого кладбища решили разбить парк, произвели перезахоронение. А еще, передавали они мне по телефону чужое объяснение, стена якобы стала мешать проезжей части дороги.
Слишком решительно судить на расстоянии не буду. Я просто пытался представить себе современный ландшафт — парк ли, площадь или улицу, — где бы эта стена, живая память, была лишней, и не мог. Мы и посреди проспектов сооружаем победные арки.
Первый идет вперед и жертвует собой, если знает: сзади него — второй, дело не умрет. Целое поколение готовило и вершило революцию, зная, что за ними идут вторые, они ее защитят… Прошло почти двадцать лет, когда на защиту Отечества встали вторые. Эти четыре года 1941—1945 — известны всему миру. И об этих годах Политиздат тоже выпустил похожую книгу с похожей судьбой — она дополнялась, переиздавалась шесть (!) раз. Название ее — «Говорят погибшие герои». Вот строки из нее:
Из письма разведчицы Зои Кругловой родным:
«Я исполнила свой долг. Мамочка, ты особенно не убивайся, не плачь. …Труп мой будет в г. Острозе за тюрьмой, у дороги. Будет надето, мамочка, мое шерстяное черное платье, теперь оно выгорело, и тобой купленная трикотажная красная кофточка, русские сапоги. Ваша дочь Зоя. Прощай, прощайте…».
Из письма-завещания красноармейца Л. А. Силина жене и детям:
«…Больше всего я люблю жизнь, но больше жизни люблю я вас, Аня и мальчики. Я умер, как подобает мужчине, защищая свой дом, свою землю. Любите Родину, как я ее любил, боритесь за нее, как я, а если понадобится, умрите, как я… Ваш муж и отец».
Когда его вели расстреливать, он прокусил себе вену на руке, смочил кровью платок и, бросив его в толпу, крикнул: «Передайте это на память моим сыновьям».
…И первый лишь второго ради мог все снести, мог пасть в пути, чтобы только тот поднялся сзади, второй, чтобы за ним идти. В настильной вьюге пулемета он взгляд кидал назад: «За мной!» Второй поднялся. Значит, рота — и вся Россия за спиной.
«Нас никогда не победят… Нас миллионы…» Эти строки за несколько минут до гибели написал попавший с бойцами в окружение Валерий Волков, сын сапожника, ученик 4-го класса, пионер.
Сесть в любой поезд, сойти на любом полустанке и там по влажной траве пройти, прислониться к любому дереву, прижаться щекой, оно тебя, может быть, всю жизнь ждет здесь, а ты только сейчас вот явился на исповедь, но оно помнит тебя, узнало — это все и есть Родина. Когда тебя не будет, а все останется — и эта береза, и солнце, и косые дожди, к этому стволу придет кто-то другой в XXI веке вместо тебя, вместо тех, кто был до тебя.
Здесь, в тишине и одиночестве, слышнее их голоса, продолжается перекличка павших, они друг друга не слышат, но слышим мы. Сколько бы времени ни прошло, мы будем различать эти голоса. И когда отгремит последний выстрел — они будут отомщены.
