«Прощайте, дорогая и милая моя мамаша, прошу тебя прости… Прощай, дорогой и любящий братец однокровный мой… Жду смертной казни, которая должна быть сегодня ночью за дамбой, — изрубят шашками или расстреляют, то и другое у них в моде. Жду смерти без страха, так как совесть моя чиста. Простите меня за все обиды мои. Да здравствует Интернационал!»
Дора Любарская:
«Через 8 дней мне будет 22 года, а вечером меня расстреляют. Целую мою старенькую мамочку-товарища».
Они были женихами и невестами, любящими и любимыми мужьями и женами. Вот — вершина драмы: любимую казнят во дворе тюрьмы на глазах любимого. Сурен Магаузов — товарищам по борьбе:
«Тяжело мне без моей милой славной Розы. Она погибла смертью храбрых. Смело, без ропота и без страха она шла к эшафоту».
Сурена повесили через пять дней.
В прощальных письмах звучат опальные слова — борьба, свобода, гражданские права. Есть письма-программы, целые политические платформы, революционные наставления. Но я выбрал строки любви к матери, к жене, невесте как единицу измерения. Если при такой пламенной любви к близким, при таком желании жить они жертвовали всем этим, какова же была степень их любви к Родине, которую они хотели видеть свободной! Это неправда, что рыцари легко покидают землю. Они так же, как все, хотят жить, но главная их боль в последний час: мало сделали.
Из письма участника Кронштадтского восстания, матроса-большевика Николая Комарницкого товарищам по борьбе:
«Остается несколько часов до расстрела. Все спокойны, мысль о близком переходе в вечность нас не пугает. У окна стоит часовой и плачет… Мы мало сделали, но сделали все, что могли, и отдаем последнее — жизнь».
Читая эти письма, задумываешься о самом простом. Например, как и зачем ты живешь, так ли тратишь единственную свою жизнь. Только не надо говорить себе, что ты усвоил главное: что надо любить свой народ. Не надо прописей. Любить весь народ легче, чем помочь иногда одному человеку. Любить всех, вообще, без обязанностей, без риска, пусть малого, удобно. Кому-нибудь, хоть одному существу, легче ли от того, что ты живешь? Размышляя о том, сколько жизней, чистых и бескорыстных, положено на алтарь Отечества, сколько принято мук, сколько пролито крови, понимаешь: Родина — это не территория, Родина — это и время, в которое тебе выпало жить.
А если бы они, павшие в начале века, дожили чудом до наших дней, узнал бы я их сегодня?
У них было много минут, когда жить было труднее, чем умереть.
«Дело мое очень и очень плохо. При допросе меня били шомполами по пяткам. Потом били по лицу, по голове, бросали о землю, раскачивали и били о стену, били по сонной артерии, били палкой, шашкой, стулом, били по чем попало. Теперь у меня трясется все тело и болит грудь» — А. Хворостин
Большевика Ивана Бутина морили голодом, жгли раскаленным железом. Чтобы облегчить страдания, товарищи передали ему яд. Он поблагодарил и… отдал соседу по камере.
Они жили для нас и умерли, как жили.
Илья Крылов. Умер в тюрьме от пыток. Ему было 28 лет.
Сергей Сластунов. Закопан живым в землю. 24 года.
Люсик Лисинова. Погибла в неравном бою. Пуля попала ей в сердце. 20 лет.
Сергей Лазо. Брошен в паровозную топку. 26 лет.
Егор Мурлычев. Погиб в тюрьме. Пьяные казаки зарубили его шашками. 21 год.
Виталий Бонивур. Был увезен в тайгу, привязан к дереву. Враги вырезали у него сердце. 20 лет.
Как их боялись палачи, даже связанных и закованных, измученных и больных.
