Утром я с замиранием сердца жду, когда же, наконец, все соберутся, и мы пойдем на пляж. Но во дворе так хорошо, что все, не торопясь, завтракают за круглым, зеленым деревянным столом под навесом, увитым виноградом «изабелла». Я хмуро сижу на теплой, шершавой от бесчисленных слоев краски зеленой скамейке и канючу: «Ну пойдем скорее на море! Ма-а, когда мы, наконец, пойдем?»
С маской и трубкой в руках я изнываю от ожидания. На голове у меня войлочная сванская шапочка, отделанная красно-белыми шнурками с кисточками. Мама привезла ее из Домбая, куда я страстно мечтаю попасть. На шапке около пятнадцати значков, отображающих географию Советского Союза. Все обращают на меня внимание, когда я в этой шапке.
«Мальчик, какая у тебя интересная шапка, тебе в ней не жарко?» – «Не жарко, естественно, вы что, не видели, как горцы летом в меховых папахах ходят, это специально, чтобы не жарко, а это войлок, тоже специальный, а значки, так это мой папа летает и привозит», – снисходительно объясняю я. На меня поглядывают, как мне кажется, с уважением.
Мне нравится носить шорты и рубашки, бегать по пляжу в одних трусах, без этих уродливых девчачьих лифчиков и панамок.
Мой отказ быть девочкой окончательно утвердил дедушка. С формулировкой «ребенку жарко» он отвел меня в парикмахерскую.
«Ваш мальчик так оброс», – пролила бальзам на мое сердце строгая парикмахерша. Дедушка в пререкания решил не вступать. После процедуры мы радостно зашагали домой. Дедушка с прической «под Котовского» и я с «полубоксом».
В том, что я не мальчик, я никого не собираюсь разубеждать.
Наоборот, это мне очень нравится.
Пришедшие из кино родители устало махнули рукой. Спорить или убеждать в чем-либо дедушку был дохлый номер. Это именно он назвал меня Аленой, несмотря на волю родителей и убеждения работницы загса, что такого имени не существует, а есть гордое и прекрасное имя Елена, что в переводе с греческого означает – свет и блеск. На что дедушка ей резонно ответил, что про Елену Прекрасную он, конечно, слышал, но в русских сказках говорится: «Жили-были дед да баба, и была у них внучка Аленушка». Вот и он желает внучку Аленушку, а никакую другую не желает.
Наконец-то взрослые, взяв с собой надувной матрас, старое покрывало и пакет с персиками, громко звякнув железными воротами, выходят на улицу. Пахнет выжженной на солнце травой, акацией, железной дорогой, узкая колея которой проходит совсем близко, и жареной рыбой. Рыбу постоянно все жарят, но в разное время.
Так и не удалось моей маме увидеть золотоволосую красавицу Елену.
Вместо нее по двору бегал тощенький стриженый мальчик, с несуществующим в святцах именем.
Все дома на нашей улице, вернее только на нечетной ее стороне – такие же, как и у нас. Построенные по финскому проекту, двухэтажные и деревянные, они радуют глаз застекленной верандой и крутой, тоже деревянной, лестницей, ведущей в маленькую комнатку наверху. Рядом с этой комнаткой располагается узкий, пахнущий горячей крышей и нагретой пылью чулан, где я провела немало сладостных часов, копаясь в старых журналах, вьетнамках и босоножках. С лестницы можно запросто упасть. Однажды я здорово навернулась и содрала кожу на спине. А на первом этаже гостиная, где вся семья смотрит телевизор, спальня, где всегда темно и прохладно из-за того, что всегда закрыты ставни, и зимняя кухня, которой летом не пользуются, и она автоматически превращается в еще одну спальню…
Да, что-то я отвлеклась, мы же уже вышли за ворота, которые, страстно гремя цепью, охраняет старый, но не потерявший дворняжий гонор Туман. «Тума-ан, Туманчик, пока, мы скоро вернемся». Туманчик, вывалив язык, возлегает в прохладной, вырытой им же самим ямке между корнями большого и разлапистого грецкого ореха, который поспеет уже после нашего отъезда.
