Вот она, моя точка невозврата. Как во сне, я подошла к краю вышки и, не останавливаясь, шагнула вниз. Солдатиком. Вытянувшись в струнку, руки по швам. В воду я вошла хорошо, ровно, видимо, сказался охвативший все мое тело столбняк. И уже в воде ко мне неожиданно вернулось чувство, что кошмарный сон закончился и я осталась жива! Морская вода опять стала теплой и родной, а золотой солнечный свет растворил застывший между лопаток ужас. Я, как рыбка, выпущенная на волю, вильнула плавниками, вынырнула и увидела довольное лицо отца.
– Видал, какая дочь! Вся в меня! Пошли, Юрок, что ли, в «Привет» еще по чуть-чуть!
– Ленка! Тебе мороженое купить?
– Не-а! – Я бегом несусь обратно на вышку, прыгаю еще и еще, уже абсолютно без страха, и старшие мальчики общаются со мной на равных.
Старшие мальчики оказались для меня страшной движущей силой. Я хотела делать все то, что делали они. Я не принимала никаких скидок на пол и возраст. Я научилась играть на гитаре «Лестницу в небо», я читала «Степного Волка» и «Игру в бисер», я, наконец, стала писать песни, потому что их писали Сережа и Андрей. Я стала артисткой, потому что артистом был Стинг. Но я очень долгое время не могла избавиться от вышки. Да-да, не улыбайтесь, от той самой керченской вышки на мостике.
В Сургуте в конце апреля почему-то + 28. И вечная мерзлота. Сухие пыльные тротуары. Жарко! Мы снимаем куртки. Хорошо, что я взяла с собой сандалии вместо тапочек, а то в ботинках здесь упаришься! Я иду в ДК на репетицию, пытаясь совместить в голове свои незагорелые голые ноги и большие, не тающие, грязные кучи снега, наваленные у подъездов. У меня первый концерт. Даже не концерт, а вставной номер на три песни в шоу Валерия Леонтьева. Мой импресарио решил меня проверить в бою перед Москвой. В Москве я уже четыре месяца. Живу в гостиничном номере квартирного типа. Занимаю одну комнату. Кухню, ванную и туалет делю с командировочными, которые меняются так же быстро, как дни недели. Из своей норы стараюсь без лишней необходимости не высовываться.
В зале долго настраивают звук. Сначала барабаны. «Эй, Андрей! Давай малый барабан!» – «Тыц, тыц, тыц, тыц…» – «Еще!» – «Тыц, тыц, тыц, тыц…» – «Еще! Еще! Теперь бочку!» – «Умб, умб, умб, умб…» – «Еще!» – «Умб, умб». Через пятнадцать минут. «Теперь хэт!» – «Тс, тс, тс, тс» – «Еще!» – «Тс, тс, тс, тс».
Человек, который не связан с музыкой, может от этих звуков сойти с ума. А мне нравится безумно! Только я испытываю чувство, что я не та, за которую себя выдаю. Итак, что у меня в арсенале? Звезда пионерского лагеря и студенческой художественной самодеятельности! Записала три песни. Вот их и буду петь. А вокруг все профи – хэт, малый, бочка! И заняты делом, настраиваются, а я тут сижу в сандалиях. Мне становится не по себе.
Друзей у меня нет, денег тоже.
Но уже есть несколько записанных в студии песен.
На сцену выходит Маэстро. Худой, жилистый, собранный. В черных джинсах и черной майке. «Давайте сразу с балетом пройдем! И дай меня в первую линию чуть погромче! Раз, раз, раз, со-си-соч-ная! Еще! Дилэй не добавляй, холл – чуть-чуть оставь!»
Все эти слова – только для посвященных. Холл – это обработка на голос. Эффект большого мраморного зала. Иногда получается похоже, если петь в душе или пустом школьном туалете. Дилэй – это когда эхо несколько раз повторяет конец слова с постепенным затуханием звука. «Колодец-лодец – лодец-лодец!» Ну а словом «сосисочная» проверяются высокие частоты. Если «с» не подсвистывает, значит, все отстроено.
На сцену выходит балет, и, наконец, начинается репетиция. Я замираю. Неужели и у меня когда-нибудь будут свои музыканты, свой звукорежиссер и свой балет! Я поглядываю на Юру, моего директора, или, как я его называю, импресарио. Он здесь свой – сначала был барабанщиком в группе «Любэ», а потом директором Богдана Титомира. А я никого пока в Москве не знаю. Только звукорежиссера на студии и аранжировщика. Меня никто не воспринимает всерьез. Только Юра верит в меня. Правда, иногда я ловлю на себе его взгляд, в котором читается сомнение и еще что-то такое же неприятное.
И вот – Сургут. Леонтьев выкладывается по полной, несмотря на то что это репетиция. «Ну все, перерыв, – через полчаса говорит он, спускаясь в зал. – Никто не расходится! Давайте, что ли, послушаем эту вашу девочку». Юра поворачивается ко мне: «Давай!» Я быстро встаю, но, совершенно неожиданно для себя, понимаю, что не смогу сделать ни шагу, так как ноги стали абсолютно ватные. Ладони вдруг резко вспотели, сердце провалилось в желудок, и ледяная игла уже давно забытого ужаса прочно воткнулась между лопаток.
– Я не могу!
– Почему? – Юра начинает нервничать.
Острая резь пронзает живот самурайским мечом.
Тогда я нарочито бодрюсь, говорю, ничего, Юрок, прорвемся, хотя уверенности в том, что мы прорвемся, у меня совсем мало.
