В витринах я вижу свое отражение – высокий длинноногий силуэт в отрезном по талии пальто с расклешенной юбкой до колен. Высокий и длинноногий он потому, что сапоги, чье прикосновение я ощущаю каждой клеточкой своих ног, покоятся на трехсантиметровой платформе и двенадцатисантиметровом каблуке. Натуральное и синтетическое причудливым образом переплелось в этих фантастических сапогах. Платформа, сделанная из полиуретана, имеет ярко выраженную древесную фактуру, как будто неведомый резчик прошелся своим инструментом по темно-коричневой, вероятно, дубовой заготовке, убрал все лишнее, но полировать не стал, оставив чуть грубоватые следы резца. В отличие от дуба, полиуретан материал легкий. Так вот, на этом легчайшем постаменте покоится лаковая туфелька с тупым мыском. Она такая аппетитная, похожа на плитку ломкого горького шоколада, чья блестящая непорочность скрыта за звенящей фольгой. Туфелька сделана из самой настоящей лакированной кожи. Я даже втайне лизнула ее, когда впервые достала сапог из пахнущей чем-то нереальным коробки.
Все это великолепие называется «Сапоги-чулки». Практически «Ковер-самолет». Называются они так потому, что голенище из тянущейся искусственной тончайшей лаковой кожи безо всяких замков-молний туго, как чулок, облегает мою ногу. Если быть честной – то не совсем туго. А если быть честной до конца – совсем не облегают, мои тонкие ноги торчат, как карандаши из этих самых голенищ. Но меня это нисколько не смущает. Я счастлива так, что невозможно описать. Ведь сегодня праздник. И я имею к этому празднику самое прямое отношение. Я – женщина. И неважно, что у меня нет в руках букетика мимоз и веселого подвыпившего мужа. Я – женщина!
Останавливаюсь возле празднично украшенной витрины кондитерского магазина вовсе не для того, чтобы мысленно поглощать «Грильяж», а для того, чтобы оценить себя, как женщину, еще раз. Медленно поворачиваю голову, якобы кого-то там увидела, чтобы прохожие не подумали, что я верчусь перед зеркалом, и краем глаза любуюсь своим отражением. Я похожа на Одри Хепберн. Я вовсе не худая, как утверждают все мои родственники, а тонкая, как Одри, не могут же снимать в таких хороших фильмах просто худую актрису. На меня обращают внимание.
Я танкист среди пехоты. Мужчины, как мне кажется, тоже смотрят с интересом и даже оборачиваются мне вслед.
А сегодня вечером я иду в гости. Вот сейчас дойду пешком до конца проспекта, сяду в троллейбус, проеду четыре остановки до самого дома и начну собираться.
– Ну, здравствуй, дочь моя. Ты, оказывается, редкая свинья.
В животе вдруг образуется сосущая пустота, а ноги начинают предательски дрожать.
– Я берегу их до хорошей погоды, я их ни разу еще не надела, а тебе все равно, ты даже у меня не спросила, это ж надо, топчется по грязи и лужам! У тебя же есть свои, новые и красивые! Я тебя дома отлуплю.
Все женщины смотрят на мои сапоги.
Таких еще нет в городе. Их привез мой отец из-за границы. Из Польши.
Женщины понимают, что я теперь очень серьезный противник.
В маминых глазах я читаю гнев и презрение. Она явно не ожидала от меня такого.
– Пойдем.
Меня низвергли из Рая. Меня выбросили из только начавшейся женской жизни, которую я так явно видела в отражении витрин. Конечно, ведь я только в седьмом классе, мне двенадцать лет, и на курсах английского, куда отдала меня мама, в анкете, в графе «образование» я так и написала – шесть классов. И папа привез эти сапоги вовсе не мне, а моей красавице маме. У меня таких сапог не будет, так как стоят они целое состояние. Мои – тоже ничего, но не такие же, совсем не таки-и-е-е… Я начинаю плакать. Но не от раскаяния в том, что осквернила мамин шкаф, я же аккуратно в них хожу, а из-за того, что мне теперь сто процентов не дадут пойти в гости в этих самых сапогах, которые я собиралась попросить у мамы. Она теперь может вообще не пустить в гости к моей подруге, где будет ее старший брат. А он должен был понять, что я уже не просто подружка его сестры, а юная леди, похожая телосложением на Одри Хепберн. Я так рыдаю, что моя оскорбленная в лучших чувствах мама вынуждена меня утешать. В благодарность за это я начинаю раскаиваться в содеянном, всхлипывая, прошу прощения, понимая, что недостойна ни этих сапог, ни внимания брата моей подруги, ни вообще ничего хорошего.
В гости меня отпустили. В сапогах. Благо в соседний дом. Брат подружки бросил на меня равнодушный взгляд и убежал на студенческую вечеринку.
