«Смотрите, выходит!» – закричала какая-то женщина, и на поверхности показалась сначала голова в маске, а потом уже все туловище с баллонами за спиной.
«Водолаз! Ух ты!» – заорала я восторженно и осеклась. Водолаз держал за руку и вытаскивал на берег мужчину в грязной белой майке и черных, прилипших к худому телу семейных трусах. То, что мужчина мертвый, я поняла сразу, хотя никогда не видела раньше покойников. Он лежал теперь на мокром песке в неестественной позе совсем рядом со мной. Я смотрела на него и не могла сдвинуться с места, но потом все-таки пришла в себя, и мы с ребятами убежали. Сидели у подъезда, как испуганные воробьи, храбрились, говорили, что ничуточки не страшно, подумаешь, мертвец!
Он пришел во сне этой же ночью. В мокрой грязной майке и черных, обмотавших худые ноги, прилипших к телу трусах. Протянул ко мне руки.
Родители проснулись от моего страшного крика, я долго не могла успокоиться, рыдала и, путаясь, пыталась объяснить, что случилось. Целый месяц потом я засыпала только в родительской постели, чувствуя с двух сторон горячие, защищавшие меня, живые тела. Потом меня уносили в свою комнату. Эх, тятя, тятя.
Хотя в нашем озере не было никаких сетей, утопленник обошелся без их помощи, слово «сети» с подачи Пушкина, моей бабушки и этого случая обрело для меня абсолютно конкретную связь со смертью. А также озеро. Больше никакая сила или жара не могла заставить меня влезть в его не очень глубокие воды.
Вот сейчас пишу и думаю. Сеть – это ведь очень конкретный символ несвободы и погибели. Даже сетка-авоська, с которой я в раннем детстве ходила за хлебом, являла собой мини-тюрьму для половинки украинского и двух бутылок молока. Так ласково их оплетала, не давая ускользнуть. Или здоровенный паук, по имени Эдик, сидящий в засаде в углу под навесом нашей керченской веранды. Как деловито он плел свою сеть размером с хорошее блюдо! С Эдиком, правда, мы были заодно, здоровенные черные мухи, которых мы звали мессершмиттами, докучали нам нещадно. Мы гонялись за ними с мухобойкой, с силой, которой можно было развалить стол, припечатывали их к поверхности и несли добычу Эдику. Эдик нашими дарами брезговал, без энтузиазма глядя на неподвижные тушки. Трупы он не ел.
Любовные сети ведь тоже несут погибель. Сладкую, обморочную, но погибель.
Даже сеть гостиниц или ресторанов – лишает тебя возможности открывать что-то новое. Человек – раб своих привычек. О да, я это люблю, как чудесно, я уже знаю их качество! Все, дружок. Подойди поближе. Будешь теперь трепыхаться здесь.
Сети – это ведь что-то не очень явное, незаметное, но лишающее тебя свободы – ты попался, уже не ускользнешь.
А Сеть с большой буквы? В ней запутается немало наших блогеров, с пеной у рта доказывающих, что именно Сеть подарила свободу доступа к информации и выпустила наш мятежный дух в виртуальное пространство. Да, на первый взгляд все так. Но продолжать я не буду, так как уже чувствую паучье присутствие где-то здесь, неподалеку.
А вам, друзья мои, – сладких снов!
Восьмого марта выглянуло солнце и осталось на небосклоне на целый день. Толпы одетых в зимние пальто с меховыми воротниками женщин и веселых подвыпивших мужчин гуляли по улицам, смущенно подставляя теплым лучам свои бледные лица. Все куда-то спешили, но спешили по-праздничному, неторопливо. В руках – авоськи с продуктами, которые выдают к празднику на любом уважающем себя предприятии, букетики красных тюльпанов или бледных нарциссов. Ну и конечно, мимозы. Немного. Одна веточка на букет, три – это уже шикарно.
В Минске явно чувствуется миграция всех и ко всем. Нужно поздравить маму, бабушку, тещу, сестру, свекровь, наконец. С утра еще было морозно, но уже к обеду корка превратившегося в лед снега, на протяжении трех зимних месяцев скрывавшая растрескавшуюся шероховатость асфальта, начинает предательски подтекать, и к пяти часам все уже дружно месят ногами внезапную распутицу. Я бесстрашно шагаю по грязной каше, обходя стороной особо глубокие места. Капли воды и грязи легко скатываются с шоколадной лаковой поверхности, что является мысками моих новых сапог.
