Сашка поднимает белую тенниску, в которой Всеволод Алексеевич вышел из дома. С вышитым всадником возле плеча, между прочим. Правильно эту шмотку называть «поло», кажется, он все время ее поправлял. И стоит она больше, чем получает рядовой врач в «Утюжке» за месяц. На руке швейцарские часы, настоящие. Были, теперь на тумбочке лежат. Спасибо, что снять догадались. А то, что у деда-алкоголика таких вещей не бывает, они не догадались, нет? И последней модели айфона, кстати, тоже. И инсулиновой помпы, которая стоит, как три айфона. Но помпу, надо думать, никто и не увидел.
Армен заглядывает ей через плечо.
– Инфузионная трубка перетерлась! Вы как часто меняете систему?
– Раз в неделю. Ты еще здесь? За инсулином, быстро!
– Да принесли уже, чего орешь? У нас медсестры имеются, а на твои крики уже весь персонал сбежался. – Армен протягивает ей лоток со всем необходимым. – Раз в три дня меняют по инструкции.
– А ты попробуй, по инструкции, если у него чуть ли не болевой шок каждый раз. Всеволод Алексеевич, я сейчас кровь на сахар возьму, а потом инсулин введу, хорошо? Потерпим, солнышко?
– Куда он денется? Хуже, чем сейчас, все равно не будет.
– Ты точно по морде получишь, как только у меня руки освободятся. Посмотри! Сахар двадцать три. И вы еще глюкозу капаете. А если бы Петрович не позвонил? Вы бы его угробили. И ты бы сел, Армен!
Сашка спохватывается, что Всеволод Алексеевич ее может прекрасно слышать. Хотя вряд ли понимает, но все-таки. И умолкает, сосредоточившись на том, что делает. Ввести инсулин, снять бесполезную теперь канюлю, да и саму помпу отсоединить, чтобы ему не мешала. Как эта несчастная трубка могла перетереться? Никогда не перетиралась. Под ремень попала. Из какого дерьма их делают? И как он не почувствовал, что сахар поднимается? Увлекся разборками с коммунальщиками? А скорую кто вызывал и когда? Почему он не позвонил ей сразу? Сознание потерял? Сашка бегло его осматривает. Вроде, никаких синяков и ушибов нет, не считая растертых в кровь запястий. Их еще обработать, перевязать чем-нибудь. Уже бы в себя он пришел, всем легче стало бы. Сашка понимает, что полуотключка, в которой он сейчас пребывает, для него даже лучше, но смотреть на него, такого, невыносимо.
Армен наконец вспоминает, что он тут главный врач, а не мальчик для битья. Выгоняет из палаты набежавший персонал, распоряжается перевести куда-нибудь Петровича и никого больше в эту палату не класть.
– Ты считаешь, я оставлю его в твоей богадельне? – шипит Сашка. – Можешь не стараться.
– А куда ты его денешь? Ну, можешь в первую городскую перевезти, где раньше работала. Очень там обрадуются твоему появлению?
– Домой заберу.
– И капать дома будешь?
– Почему нет? У меня даже стойка есть, поверь. И другого оборудования больше, чем у тебя на всю больницу. А ты мне все бумажки сделаешь в лучшем виде.
Сашку еще трясет, она никак не может успокоиться. Нужно просто дождаться, пока сахар начнет падать. И как всегда, нервное потрясение у нее выливается в агрессию по отношению к окружающему миру. Так было еще со школы, ничего не изменилось, разве что масштабы.
– Саш, не выдумывай. Обеспечим вам все условия, переведем в платную палату с туалетом. Ну, еда у нас дерьмо, конечно. А что ты хочешь, если на питание выделяется шесть рублей в день на человека? Еду придется свою носить.
– И кто будет носить? Он сейчас в себя придет и на шаг мне отойти не даст. Первый раз, что ли? Да какая еда, еще дня три на одних капельницах будем… Спасибо, что хотя бы астма не проснулась.
– Господи, у него еще и астма?
– И травматический артрит коленного сустава. Но в свете вышеперечисленного это уже мелочи жизни. Армен, свистни кого-нибудь, чтобы чаю сделали, а?
– Тебе?
– Ему! Ну и мне, если можно.
Армен лично приносит ей две чашки. И пластиковую стопку с чем-то прозрачным, явно пахнущим валерьянкой.
– Корвалол. Тебе. Пей давай.
Сашка сидит на краю постели Всеволода Алексеевича, поэтому Армен плюхается на освободившийся стул. Смотрит на странную пару, качает головой.
– Сколько тебя знаю, ты всегда за пациентов переживала больше, чем положено. Но не настолько же, Саш. Ты ж сама крякнешь раньше срока с таким отношением.
– Главное, чтобы не раньше него. А то ему туго придется.
Сашке не хочется объяснять, что Туманов – не просто пациент. Объяснять придется слишком много и долго, а ей сейчас не до разговоров. Всеволод Алексеевич спит, и остается надеяться, что проснется он более-менее вменяемым. Сахар упал до восемнадцати. Глюкозу в капельнице заменили на физраствор, руки обработали. Но Сашка все равно не успокоится, пока он не откроет глаза и не посмотрит на нее осмысленным взглядом.
Армен сидит с ними еще какое-то время, но поняв, что диалога не будет, встает и уходит. Только услышав стук прикрываемой двери, Сашка позволяет себе взять сокровище за руку.
– Ты опять себя обнимаешь…
