Себе он миндальное пирожное взял. Одно название, что пирожное, скорее уж печенье. И кофе у него без сахара, крепкий, ароматный. Побриться утром он тоже не успел, а может, не захотел в поезде возиться. И на щеках и на подбородке пробивается седая жесткая щетина. Красивый. Сашка невольно любуется им, потягивающим кофе, задумчиво глядящим в окно. Она любит свое домашнее сокровище и недолюбливает сценического Туманова. Но сейчас он в какой-то третьей своей ипостаси, особенной. Не по-домашнему расслабленный, но и не искусственно-улыбающийся со сцены. Он сосредоточен, он мысленно уже на фестивале, он с утра уже всех построил вокруг себя. Он привез ее в город, где Сашка раньше не бывала, а он знает каждый уголок, судя по всему, и он чувствует себя хозяином положения, мужчиной. И Сашке такая расстановка сил нравится.
– Вы здесь часто выступали?
– Нет, не так уж и часто, – пожимает он плечами. – Чаще отдыхал.
– Я думала, вы море любите!
– Я люблю море. А Зарина считала, что мне полезнее прогулки по парку и минералочка вместо еды. Наверное, она была не так уж и не права. Раз в год мы традиционно сюда приезжали, с самой свадьбы. Мы обычно отдыхали в дальнем санатории, высоко в парке. Оттуда пока до цивилизации доберешься, уже ничего не захочешь. Но можно и не добираться, там все свое, даже бюветы с водой. Скука смертная. Ну что, пошли?
Отель неплохой, чистенько, опрятно. Здание новое, но какой-то совковый налет все же чувствуется: красные ковровые дорожки в коридорах, фикусы в кадках. Но номер у них большой, с огромной кроватью, мягким диваном и плоским телевизором перед ним, что еще Всеволоду Алексеевичу для счастья надо?
По законам жанра он должен был бы плюхнуться сейчас на кровать, не раздеваясь. Наверняка же устал с дороги. Но Всеволод Алексеевич, к ее немалому удивлению, стягивает с кровати покрывало, чуть ли не двумя пальцами, запихивает его в шкаф, и только потом заваливается на белые простыни. Замечает ее озадаченный взгляд и поясняет:
– Постельное белье стирают после каждого постояльца. А покрывала раз в пять лет, скорее всего. Можно представить, сколько чужих грязных задниц на них сидело! И не только сидело. Кстати, не вздумай ходить по полу босиком, в шкафу должны быть одноразовые тапочки. Проверь, чтобы в упаковке. В этих коврах столько заразы!
У Сашки челюсть отвисает. Обычно она читает нотации такого рода, но даже ей не удавалось достигнуть подобной степени занудства. И уж тем более такой степени брезгливости. Вроде бы раньше такого за ним не замечала.
– Что ты так странно на меня смотришь?
– Да вот вспоминаю одну любопытную запись. Большая компания артистов на каком-то пляже. В девяностые. Не очень трезвые, не очень одетые, мягко говоря. И одна двухлитровая бутылка, предположительно колы, но я не поручусь, что в ней была только кола.
– Зришь в корень, – хмыкает он, вытягиваясь на постели. – Иди сюда. Ты не устала с дороги?
Сашка послушно заползает к нему под бок, мысленно сожалея об идеально наглаженных простынях, которые до ночи в первозданном виде не доживут.
– Вискарь там был, разумеется.
– Вы помните эту вакханалию?
– Я помню эту запись. Она потом по всем желтым передачам засветилась. Еще бы, столько звездных лиц. А скорее задниц. Так что тебя в ней так поразило? Надеюсь, не мои неприличные плавки?
– Пфф. В то время я на плавки и не подумала бы смотреть, – фыркает Сашка. – Вот эта общая, одна на всех бутылка меня и поразила. И как спокойно вы пили из горла, все по кругу. А вы потом еще и сигарету изо рта у какой-то певички вытащили, мол, дай затянуться.
Всеволод Алексеевич пожимает плечами.
– Во-первых, мы наверняка были уже пьяные. Во-вторых, ты не сравнивай. Там все свои, своя компания. А в гостинице не пойми кто до тебя жил, потом не пойми как убирались.
– Или вы просто не любите гостиницы, – догадывается Сашка.
