– Ну, так было до перестройки! – притворно возмущается он. – А потом-то! Старый мудрый мэтр, воплощенное благородство, с добрым прищуром взирающий на творящуюся вокруг вакханалию молодых. Так вот. Ты прекрасно знаешь, как отличается реальный человек от созданного образа. И точно так же у артиста есть в голове некий собирательный образ его зрителя. Человека, который приходит на его концерты, любит его песни, дарит цветы.
– И разочаровываться не хотят обе стороны, – подхватывает Сашка. – Заглянув за кулисы, зритель видит уставшего, иногда раздраженного и далеко не такого красивого артиста. А артист, выглянув из-за кулис, может столкнуться с наглым, бесцеремонным зрителем, который будет задавать бестактные вопросы, совать бумажку для автографа в самый неподходящий момент, требовать селфи в самом неподходящем месте и в ответ на вежливый отказ посылать артиста матом. Но виноват в любом случае останется артист, к нему же прикованы все взгляды. Он должен терпеть, улыбаться и оставаться в образе, что бы ни случилось.
– Умница, – резюмирует Всеволод Алексеевич. – Вот видишь, сама до всего дошла. Вот тебе и ответ на вопрос, почему я стараюсь держаться подальше от людей. Вообще ото всех людей, которые знают мой образ, но не меня. А вот и она!
Он резко встает и быстро идет к центру зала. Сашка за ним едва успевает. И как углядел-то? Уже обнимает, забрал чемодан. Чемодан на колесиках и тем не менее.
– Здравствуй, красавица!
А между ним и Тоней нет никакого внутреннего барьера, невольно отмечает Сашка. Без ревности, просто констатируя факт. Сколько он к Сашке подступался? Как к дикому зверьку. Да Сашка и есть дикий зверек. А Тоня обычная, нормальная. Жизнерадостная, бодрая, даром что только с поезда. Улыбается, целует его в щеку.
– Вы прекрасно выглядите, Всеволод Алексеевич! Сашка!
Тоня знает, что Сашка не любитель тактильных контактов. Была когда-то. Информация уже устарела. Но с Сашкой они по привычке жмут друг другу руки. Всеволод Алексеевич как-то подозрительно хмыкает.
Они хватают первое попавшееся такси, шумно и весело загружаются в машину. Всеволод Алексеевич и Тоня сзади, Сашке приходится сесть вперед.
– Как же я рада, что к вам выбралась! В Москве так холодно, мрачно. А у вас тут настоящее лето! Всеволод Алексеевич, какой вы загорелый!
Тоня болтает без умолку, а Сашка блаженно прикрывает глаза – все внимание Туманова переключено сейчас на гостью и Сашке можно расслабиться. Она вполуха слушает Тонин рассказ про Москву. И поверить не может. Какие же они уже взрослые. Бред какой-то. Они же девчонки, которые вот только недавно, еще вчера, бегали на его концерты, караулили у служебного выхода, дарили цветы.
Тоню восхищает абсолютно все: сам Прибрежный, его чистые улицы и пальмы, сад Всеволода Алексеевича и их с Сашкой дом, по которому Туманов тут же проводит экскурсию. Сашка тем временем накрывает на стол. Накрывает на троих, но на кухне Тоня появляется в одиночестве. Вид у нее немного растерянный.
– Всеволод Алексеевич сказал, что хочет прилечь. Я думала, мы вместе посидим.
Сашка кидает взгляд на настенные часы и кивает.
– Четыре. Он в это время обычно отдыхает. Все нормально, Тонь, все по расписанию. Он еще и нагулялся сегодня. Подремлет часик, а потом опять фестивалить начнет, не заскучаешь.
– Раньше он днем не ложился, – замечает Тоня. – Все плохо, Саш?
– Все по-разному. Моложе он не становится. Мы тоже.
Развивать эту тему Сашке не хочется. Она разливает чай, вытаскивает из холодильника творожную запеканку и банку сметаны.
– Ты голодная? Есть куриный суп и котлеты из тыквы с мускатом.
– Ого, какое меню! Потом, Саш, я чаю хочу. И подробный рассказ о Севушке.
Он снова «Севушка», но только за глаза, конечно. И Сашка, обняв ладонями свою кружку, начинает рассказывать обо всем, что Тоня пропустила за год, который они не виделись, и о чем не хотелось писать короткими сообщениями в мессенджерах. Потому что неудобно набирать много текста и неудобно влезать со своими невеселыми новостями в чью-то абсолютно другую жизнь с детьми и концертами самодеятельности, в которых поет Тонечка Елизарова.
Личное, конечно, она пропускает. Говорит только о нем, но не о них. Но что-то у Тони во взгляде мелькает, похожее на вопрос. Впрочем, пока он не прозвучал. И Сашка второй раз ставит чайник, пересказывая, как они ездили в Москву лечить его колено, как встретились с Нурай.
– Значит, Нюрка так и осталась у Зарины? Странно, я думала, она уйдет сразу же. Какой ей теперь там смысл, без него?
– А он ей и не нужен был. Так, приложение к красивой жизни.
– Или билет в эту жизнь. Социальный лифт.
– Может быть, – кивает Сашка. – Но, когда его скрутил приступ, она кинулась мне помогать. С тем самым, «нашим», выражением в глазах.
Тоня вздыхает.
– Грустно, что все так сложилось.
– Грустно.
Друзей терять всегда грустно. Даже если оказывается, что друзьями их считал только ты сам.
