– Да какую еще депрессию, – вздыхает Сашка. – Мы о Туманове говорим. И речь сейчас не о сцене. А больше его ничего расстроить до такой степени не может. Вероятно, ему просто нездоровится. Не хрипит, не кашляет? Не хромает? Хм-м… Ну, десять – это не так много для него, чтобы слег. Ладно, Тонь, я постараюсь успеть на ночной рейс. Если успею, то буду дома часа в два.
– С ума сошла? Ночью добираться от аэропорта, одной. Мало ли…
– Мало ли что? Ведьме нечего боятся в лесу, потому что самое страшное в нем – это она сама[3], – озвучивает Сашка одну из любимых книжных цитат и, еще не разъединившись с Тоней, начинает собирать вещи.
План в голове уже сложился: вызвать такси, заставить таксиста поехать по платной трассе в обход пробок, воспользоваться-таки ВИП-карточкой, которую ей дал Всеволод Алексеевич, и пройти через бизнес-зал, где нет очередей. Ну и билет купить прямо сейчас, пока будет ехать в такси. Ничего сложного. «Вижу цель – не вижу препятствий». Еще одна ее любимая цитата.
До Прибрежного она добирается глубокой ночью. Все идет по плану до самого последнего момента. Из местного аэропорта ни один таксист не хочет ехать в Прибрежный в такой час. Хваленый агрегатор в телефоне отзывается глухим молчанием, хотя Сашка выбирала уже и «комфорт», и даже «бизнес». Автобусы до Прибрежного начнут ходить только утром. Сашка снова идет к стоянке такси с твердым намерением поругаться. Предложить двойной тариф, в конце концов. И вдруг замечает раздолбанные «Жигули» со знакомым номером. Дядя Коля! Сосед тоже рад ее видеть. Он встречал московский рейс, надеясь подзаработать, но слегка опоздал – колымага опять заглохла на светофоре и не хотела заводиться. А когда приехал, всех клиентов уже местные водилы разобрали. Сашка с облегчением садится к нему в машину. Правда, быстро ехать колымага, которой лет больше, чем Сашке, не может, и к дому они подъезжают гораздо позже, чем Сашка рассчитывала.
Она сразу замечает, что в его окне горит свет. И в Тонином тоже. Вообще никто не спит? Что у них там случилось? Сашка открывает своим ключом и сразу идет к нему, даже не сняв куртку, не переобувшись. Застает обоих сидящими на кровати. У Всеволода Алексеевича в руках ингалятор. Опытный Сашкин взгляд сразу отмечает носогубный цианоз и характерную, слишком прямую позу.
– Да что у вас тут, все беды сразу? Сколько раз брызгали? Что еще делали? Всеволод Алексеевич? Ну что такое? Тонь, ты почему не позвонила?
У Тони вид перепуганный, она сейчас бледнее Туманова.
– А смысл звонить, если ты в пути уже? Он сказал, что сам разберется.
– Сказал?
Всеволод Алексеевич свистит и хрипит, как забытый на плите чайник.
– Что еще пили, кололи, брызгали?
– Пока больше ничего, он баллончиком прыснул, пять минут назад. Оно вот только началось!
– Я поняла. Иди отдыхай. И выпей чего-нибудь успокоительного, у меня там корвалольчик в шкафу есть. Мы тут сами разберемся.
Быстро помыть руки, а дальше по отработанной схеме. Один укол, второй, предложить питье, благо Тоня следила, его термокружка полная и теплая, успокоить. Впрочем, он вполне спокоен. Покорно ждет, пока Сашка сделает все, что требуется, и астма отступит. Сашка, убедившись, что у него с лица уходит синий оттенок, тоже успокаивается. Приносит свой чемодан, брошенный в прихожей, начинает разбирать. Он заинтересованно следит, но пока молчит.
– Гостинец вам привезла, Всеволод Алексеевич. От благодарных поклонников.
Удивленный взгляд.
– Держите!
Сашка выдает ему тапочки с помпонами. Всеволод Алексеевич ухмыляется.
– Спасибо… что… не белые.
– Белые рановато.
Рассказывает ему про бабку-продавщицу. И про то, как ее быстро выписали в паспортном столе. И про маму тоже рассказывает, не сдержавшись. Про конструктор этот гребаный. Слушает внимательно, на рассказе про конструктор удивленно поднимает брови.
– Конструктор? Игрушка?
Приходится объяснять, что такое «Лего», даже фотографии в телефоне показывать, усевшись рядом. На самом деле Сашка полностью контролирует ситуацию, знает, что сейчас его лучше всего отвлечь разговорами, пока лекарства действуют. Чтобы он сам не заметил, что начал нормально дышать.
– Вот такие пироги, Всеволод Алексеевич. С котятами. Теперь я официально бомж.
– Мы… исправим.
– Я вас умоляю. Просто как-то… грустненько, что так все закончилось. Ожидаемо, но грустненько. Так, ложитесь-ка вы в постель, а? Бледный как поганка. Вы вообще спали эти дни?
– Страшный, да? Я хотел… причесаться… переодеться. А оно видишь… как…
– Тьфу, да причем тут это? Вы самый красивый. Только замученный! Ложитесь! Да ложитесь, вы же уже нормально дышите.
– А ты?
– И я. Через душ, если позволите.
– Не позволю. Иди сюда. На меня ругаешься, а сама выглядишь, будто на тебе пахали.
– Вы же знаете, как я люблю вашу ненаглядную Белокаменную.
