– Крепкий вы человек, дядя Коля. С таким давлением уже можно отъехать в места последней регистрации граждан. Всеволод Алексеевич, покараульте его, пожалуйста, я кофе сварю. Нитроспрей, чтобы вы понимали, применяется в одном-единственном случае: при болях в сердце!!! Он не помогает от недомогания, от усталости, от теплового удара и всего, что еще может с вами приключиться. И он понижает давление!!! Которое вы не мерили, естественно.
– А мне кофе? – доносится вслед самый любимый баритон.
Глубокая ночь, между прочим! Он ему нужен, тот кофе? Нет, конечно. Ему внимание нужно. И если Сашка хоть что-нибудь понимает, Всеволод Алексеевич ревнует! С ума сойти можно…
Но приносит она две чашки, ставит перед обоими. Пока дядя Коля реанимируется кофеином, берет фонендоскоп. В своем диагнозе она уверена, но мало ли, что у него там еще, до кучи? Мотор послушать никогда не лишнее.
Не особо церемонясь, Сашка расстегивает на дяде Коле рубашку, слушает сердце. Ее еще терзают сомнения, правильно ли она поступила? Ну прочитает она ему нотацию, что надо отдыхать, отправит в поликлинику на всякий случай. Но он же не пойдет ни в какую поликлинику. А завтра с утра опять прыгнет за руль и отправится катать отдыхающих. Семья большая, всех кормить надо. А скорая ему хотя бы пару поддерживающих укольчиков вкатила бы. С другой стороны, ну ясно же все, как божий день. Чего лишний раз бригаду гонять? Да и качество местного скоропомощного обслуживания Сашку не впечатляло. Пару раз сталкивалась по работе, после чего твердо решила, что ко Всеволоду Алексеевичу таких спецов подпустит, только если другого выбора не останется. К счастью, пока справлялась сама.
– Да нормально уже все, дочка. – Дядя Коля пришел в себя и теперь немного стесняется. – Пойду я. Хорошая у тебя девочка, Лексеич.
Поднимается, протягивает Лексеичу руку. Тот сдержанно кивает. Сашка с сомнением качает головой. «Не надо никому причинять добро насильно», – вспоминаются слова ее первого наставника, сказанные еще в военном госпитале в Москве. Полегчало дяде Коле? Ну и пусть идет себе. Дальше жена позаботится. По-хорошему надо было его на полчасика хотя бы уложить куда-нибудь. Но дядя Коля вряд ли согласится, а Лексеич только еще больше разнервничается.
Всеволод Алексеевич закрывает калитку и молча идет домой. Сашка за ним, прихватывая по дороге чашки из-под кофе. Его чашка, кстати, полная. Она так и думала, ему не пить, ему внимание нужно!
Сна теперь у Сашки ни в одном глазу, но маяться до утра, а потом весь день ходить сомнамбулой тоже не хочется. Так что идет за ним в спальню, на свой диван. Всеволод Алексеевич тоже ложится, но на спину. В этой позе он никогда не спит, исключительно телевизор смотрит, читает или разговаривает. Однако пульт он не берет, свет не включает. Сашка ждет. Она хорошо его изучила. Сейчас задушевные разговоры начнутся.
– Знаешь, что примечательно, «доченька»?
Тон невозмутимый, но в последнем слове она прекрасно слышит иронию. Он никогда так к ней не обращается. И слава богу. Еще не хватало.
– Вот есть наш сосед Коля. С которым ты общаешься раз в неделю, и всего общения – поздороваться, когда он мимо нашего забора проезжает. Можно сказать, ты и не знаешь его толком.
Он делает паузу, но Сашка молчит. Ждет продолжения, затаив дыхание. Потому что уже поняла, куда он придет, к каким выводам.
– Но ты бросаешься к нему, как к родному, помощь оказывать. И тебя не смущает, что он целый день катался по жаре в машине без кондиционера. И пахнет от него, мягко говоря, не французским одеколоном. И раздевала ты его без капли смущения.
Сашка тяжело вздыхает.
– Всеволод Алексеевич, я доктор. Я Гиппократу давала…
– Что?!
– Простите, шутка у нас такая была в меде. Клятву я ему давала. И по законам нашей страны врач не может не оказать помощь. Даже если он не на работе. За это уголовная ответственность предусмотрена, между прочим.
– Саша, ты кому зубы заговариваешь?
Действительно, кому…
– Ты от меня шарахаешься, как от чумного. Меня давно это удивляло, как-то не сочетается с твоей профессией. Ну мало ли, думаю. Но что я сегодня вижу? То есть грязный, потный, вонючий дядька, которого ты едва знаешь, у тебя никакого смущения не вызывает. А приближаясь ко мне, ты краснеешь, бледнеешь и держишь дистанцию, будто я бомж из подворотни, которого сейчас вырвет на твой халат вчерашним самогоном.
Ему бы книжки писать художественные. Но, кроме шуток, Сашка слышит в его тоне самую настоящую обиду. И ревность. Доигрались. Никогда еще Штирлиц не был так близко к провалу. И придется ведь объясняться. Никуда не денешься.
Сашка встает. Снова накидывает халат. Подходит к его кровати и садится на край. У него горит ночник, да и луна в окно заглядывает. И Сашка видит, что он не шутит и не играет. Он на полном серьезе расстроен. И обижен. И это единственная причина, по которой она скажет то, что собирается.
– Всеволод Алексеевич…
– Ну я всё еще.
Сашка берет его за руку, скорбно лежащую поверх тонкого одеяла. Без всякого повода берет, без медицинских целей и ста предупреждений, как обычно.
