Сашка кивает, встает из-за стола, подходит к открытому окну, усаживается на подоконник, вполоборота к улице. Всеволод Алексеевич недовольно цокает, но ничего не говорит. Что такого? Первый этаж, под окном палисадник. Максимум, что ей грозит, – прилететь задницей на его розы. Сам разрешил курить. Не в него же дым пускать. А такой разговор и вообще эта ночь явно требовали сигареты.
– Так вы ушли от темы, Всеволод Алексеевич. Ну подумаешь, одна посланница Богородицы, одна «жена». И среди обычных людей встречаются сумасшедшие. Что ж теперь, ходить оглядываться? Не вижу повода бояться поклонников.
– Я не всё рассказал. Через несколько лет меня едва не разорвали на стадионе. На стадионе люди вообще неуправляемые, они просто сметают все ограждения и лезут на сцену, которой фактически нет. И рвут тебя на сувениры. Одна дамочка за один конец галстука тянет, вторая за другой. Испугаешься тут!
Сашка молчит и радуется, что у нее есть повод не смотреть ему в глаза. Останься она за столом, это трудно было бы сделать. Потому что рассказывает он не свою историю. Байке про стадион и галстук сто лет. И первым ее начал травить совсем другой артист, коллега и конкурент Туманова, любимец женщин. Что его рвали на сувениры, Сашка бы поверила. Но Всеволод Алексеевич в советское время был более сдержанный, более правильный, более комсомольский. Он не вызывал массового женского помешательства. А после развала Союза пришли совсем другие кумиры и старшее поколение тем более никто не пытался растащить на память по кускам.
– Да много было неприятных историй, Саш. И у меня, и у моих коллег. У кого-то жену кислотой облили, кому-то прислали варенье с битым стеклом. Это нормально, что ли? Причем все по-настоящему жуткие ситуации случались с теми артистами, которые изначально поклонников к себе приближали. Фан-клубы ваши поддерживали, билеты на концерты дарили и тому подобное. Приручали. А потом неконтролируемая толпа срывалась с цепи.
Ага… И из страшилок, рассказанных коллегами где-нибудь за кулисами по пьяной лавочке, да еще с изрядным преувеличением для пущего эффекта, он сделал собственные выводы. Почему нельзя сказать честно, что плевать ему всегда было на своих поклонников? На всех: адекватных, неадекватных, молодых, старых, красивых и страшненьких. Ему хотелось, чтобы залы наполнялись, билеты продавались, аплодисменты звучали, он занимался любимым делом и… всё. Поклонники ему требовались только как статисты в зале. Люди, которые покупают билеты и исправно хлопают. А как только отзвучала последняя песня, господин артист уехал заниматься куда более интересными делами. На спортивный матч, за любимую команду болеть. Или «в номера» отнюдь не с поклонницей. Вот почему он просто не может это признать? Зачем врать? Зачем казаться правильным, придумывать какое-то идиотское обоснование, травить чужие байки? Он человек, у него есть право на свое представление о работе артиста, об отношениях с поклонниками, о творчестве и личной жизни. Ради бога. Но выскажи ты его честно, хотя бы здесь, на кухне. Не перед журналистами же. Хотя на его месте, Сашка и журналистам бы в глаза правду-матку говорила. Правда, особенно «неправильная», некорректная впечатляет гораздо сильнее, чем красивые, вылизанные ответы, от которых подташнивает.
– Саша…
Голос звучит совсем рядом. Сашка бросает окурок в окно и оборачивается. Он стоит и тревожно заглядывает ей в глаза.
– Саш, что-то не так?
Эх, порой она забывает, насколько он сильный эмпат. Кто бы мог подумать. Эгоист в квадрате и эмпат. Жуткое сочетание. Но рядом с ним эмоциональный настрой надо все-таки контролировать.
– Все хорошо, Всеволод Алексеевич. Мне просто не нравятся разговоры про поклонников.
– Почему?
Так искренне удивляется. То есть он хотел ей приятное сделать, что ли, подобную тему заводя?
Потому что много личного. Потому что она сама, до сих пор, несмотря на все зигзаги биографии, не знает, кто она. Слишком много времени проведено среди фанатов. Слишком много историй и судеб перед глазами. Не только «жен» и «божественных посланниц». Но и нормальных девчонок, со временем ставших грустными тетеньками. Но рассказывать ему бесполезно да и бессмысленно. Можно только порадоваться за себя, любимую, получившую «главный приз». Ровно в тот момент, когда другие от такого счастья, пожалуй, и отказались бы.
Стоило вспомнить про колено, и оно разболелось. Ходит по дому, переваливаясь, сильно хромая и охая. Поначалу вообще отказался вставать. Проснулись они после полуночных заседаний в половине одиннадцатого, одинаково отекшие (по три чашки чая перед сном, шутка ли), помятые, но неожиданно в хорошем настроении. А потом Всеволод Алексеевич попытался встать и, чертыхнувшись, плюхнулся обратно на кровать.
– Сто лет не болело! – шипит он сквозь зубы, медленно бредя до туалета, все остальные маршруты на сегодня отменены. – Ну что опять?
