– Знаешь, Зарина до сих пор не может поверить, что он вот так взял и уехал к «какой-то страшной девке». Прости, я ее цитирую. Ну и газеты тоже так пишут. Она сначала бесилась, газеты рвала, один раз пульт от телевизора в окно выбросила. Стекло разбила, дура. Я потом осколки с ковра собирала. А как-то напилась и сказала мне, что даже рада. Мол, все лучшие годы ей достались, а с полоумным стариком пусть теперь молодая возится, пусть она лужи за ним подтирает. Хотя никогда Зарина ничего не подтирала, у нее всегда прислуга была.
– Он не полоумный, – спокойно, но твердо возражает Сашка. – Вот чего нет, того нет. Но если у него высокий сахар, то он плохо концентрируется на чем-либо. Он не виноват – это физиология. Следить надо.
– За ним?
– За сахаром! За ним – само собой. Ну, я так и подозревала, что Зарина вздохнула с облегчением. Иначе уже появилась бы.
Нурай пожимает плечами.
– Мне кажется, она его любила. В доме везде их совместные фотографии стоят в рамочках. Задолбаешься пыль вытирать.
– Любовь – не рамочки.
– Ой, ладно тебе. Он сам виноват. Он же гулял направо и налево всегда. И Зарина все знала.
– Не устраивает – уходи. А не уходишь – тогда соответствуй. Не бросай его одного, если все еще женой зовешься.
Нюрка улыбается.
– А ты не изменилась. Или черное, или белое. Саш, она всегда делала так, как ей удобно. Удобно быть женой при известном муже. Это гораздо лучше, чем отбиваться от журналистов и сочувствующих подруг. Представляешь, в какой она сейчас ловушке? Раньше все было шито-крыто. Каждый занимался своей личной жизнью, раз в месяц появлялись на людях вместе, раза три в месяц встречались дома. Всех все устраивало. А теперь? Где она ни появится, про нее напишут. Засветится с мужиком – завтра ее опустят во всех газетах. Не засветится, все равно опустят, мол, бедная-несчастная, муж бросил. Для нас с тобой бред, а в тусовке все обсуждается, перемалывается, до сих пор.
– Не сомневаюсь, что Зарину куда больше устроил бы статус вдовы. И свобода, и деньги, и социальное одобрение обеспечено. А тут так неудачно я нарисовалась.
– Да нет, зря ты. Она иногда с его фотографией разговаривает. Нальет себе коньяка, сядет в гостиной и разговаривает. Просто такого, как он, любить трудно.
Сашке не хочется ничего отвечать. Трудно. Она даже не знает, что труднее: не спать ночами, слушая каждый его вдох и думая, поможет ли сегодня спасительный укол, или не спать ночами, думая, с кем и где он сегодня. Им с Зариной выпало очень разное «трудно». И Сашка не знает, как вела бы себя на ее месте. Ушла бы, гордо хлопнув дверью? Или молча и преданно любила бы, ждала и закрывала на все глаза? Но уж точно не обустроила себе отдельную «личную жизнь» и не отгораживалась бы от него стенами и прислугой. Это предательство, предательства Сашка не прощала. Ни себе, ни другим. А ему? Ему бы простила?
У Нюрки вибрирует телефон. Она бросает взгляд на экран и кривится.
– Вспомни говно, вот и оно. Сообщение прислала. Пишет, чтобы я быстро заканчивала с уборкой и возвращалась, она на вечер гостей каких-то позвала, готовить надо. Знала бы она, как я тут «убралась». Вы хоть срач за собой не оставляйте, ладно? А то мне влетит.
Сашка вздергивает бровь.
– Я не любовница в квартире мужика, чтобы тут следы заметать. И не просила тебя ничего от Зарины скрывать.
– В смысле?! Мне ей доложить, что ли?
– Как хочешь. Это решение Всеволода Алексеевича и его зона ответственности.
– Четко у тебя все! – Нюрка встает, подхватывает сумку, с которой пришла. – Ладно, так и запишем. Мне тоже не надо в ваши разборки встревать. Ну, удачи вам. Пусть поправляется.
Они не обнимаются, как положено подружкам. Да и никогда не обнимались, Сашка не любит бабские ритуалы. Чаще протягивает руку для пожатия. Нюрке просто кивает, проводив до порога. И возвращается на свой пост. Ждать, пока Туманов проснется и решит, как им дальше жить.
– Ты, конечно же, никуда не ездила?
Сашка вздрагивает от неожиданности. Она думала, он до утра проспит. На улице уже стемнело, половина десятого.
– Не ездила. Одного я вас не оставлю.
– А Машенька? С ней можно было…
– Ее зовут Нурай, Всеволод Алексеевич. И она не врач. Мы сожрали все ваши пирожные.
– На здоровье, – усмехается он. – Мне они зачем? Смотреть на них?
Медленно садится в кровати. Бледный, под глазами глубокие тени, черты заострились. Но дышит нормально.
– Мне бы чего посущественней. Супчику твоего куриного, например.
Где-то в подсознании раздается оглушительный грохот от свалившегося с души камня. Если сам просит еду, это очень хороший знак. Вопрос только, где взять ему куриный суп в чертовой Москве. Дома у Сашки холодильник всегда набит свертками с куриными крыльями и потрошками, по лоткам разложены куски мяса, в специальном ящике полный ассортимент овощей, а на кухонном столе стоит блюдо с фруктами по сезону, на случай, если сокровище захочет чего-то сладкого, но не слишком для себя опасного. А здесь она что ему может предложить? Какую-нибудь дрянь из службы доставки?
