Дальше в голове девушки образовался сплошной туман, сквозь который смутно проступали осколки мыслей. В этом тумане она вернулась к упавшим, долго стояла над ними, не понимая, что нужно сделать, но зная, что что-то сделать нужно обязательно. Повинуясь какому-то внезапному импульсу, девушка опустилась возле упавших на колени и принялась тянуть немца, но тело его не сдвигалось ни на миллиметр. И тут к ее горлу подступила непреодолимая тошнота и ее стало рвать прямо на спину фашиста. Когда судороги прекратились, в голове девушки прояснилось, и она вспомнила наконец зачем так упорно пыталась сдвинуть немца: «Абидуев! Жив ли он?» Она уперлась ногами в стенку окопа и, навалившись всем телом, столкнула тело немца в сторону. Щуплое тело бойца было неподвижно, но под пальцами Вари, когда она прижала их к шее Абидуева, слабо бился пульс – Абидуев был жив.
Варвара понимала, что все заняло несколько мгновений, а казалось, что прошла вечность. Она успела протащить Абидуева всего несколько метров, когда увидела бегущих по ходу сообщения людей. Взгляд ее сконцентрировался на фигуре Большакова. Варя, не помня себя, вскочила на ноги и рванулась навстречу Егору. В этот момент что-то с огромной силой толкнуло ее в грудь, заставив отшатнуться, плечо обожгло огнем. Потом, вдруг, земля поменялась местами с небом, а потом все исчезло.
Кровать равномерно покачивалась, а под рукой Варя ощутила постельное белье, самое настоящее постельное белье, пахнущее настоящим хозяйственным мылом. Девушка медленно открыла глаза – за окном проносился черно-белый зимний лес, изредка мелькали телефонные столбы, как будто отсчитывающие вехи жизни под мерный стук колес. Поезд мчался на север, унося Варю из разрушенного Сталинграда, а вместе с ней тоску по погибшим, боль от разлуки с Егором и маленькую, но уже горячо любимую его частичку.
О том, что беременна, Варвара узнала десять дней назад в пересыльном госпитале, откуда раненых из-под Сталинграда, наспех подлеченных на правом берегу, отправляли в тыл. Маленькая, сухонькая старушка-нянечка, принеся полагавшуюся на обед похлебку из воды, пшена и крохотных кусочков картошки, стала уговаривать ее поесть после того, как девушка в очередной раз отодвинула от себя миску – аппетита не было уже несколько дней, а по утрам организм и вовсе отвергал любую пищу, один вид которой вызывал тошноту.
– Давай, давай, милая, надо крепиться, надо все выдержать ради нас самих, ради мужиков наших, хотя бы ради ребеночка. А то не выносишь ведь, и так слабая совсем. – Нянечка подняла подушку и подтянула Варю кверху, придав ей полусидячее положение. Руки ее были сухие и жилистые, но пахли чем-то очень родным, заставившим Варю вспомнить о матери, поэтому до нее не сразу дошел смысл сказанного. А нянечка погладила ее по голове и села рядом, умостившись на одеяле.
– Ешь, сердешная, силы-то нужны ведь. А тошнота пройдет скоро, вот увидишь. Такая уж наша бабья доля – деток вынашивать, потом рожать их в мученьях, потом растить. Все образуется. Все перемелется. О нем тебе думать надо, о маленьком своем.
– О маленьком? Ребенок? У нее будет ребенок? – Варя никак не могла справиться с нахлынувшими эмоциями и осознать свое новое положение. Но вот руки ее непроизвольно легли на плоский еще живот, а тело затопило какое-то неимоверное тепло, идущее снизу вверх, проникающее в каждую клеточку, наполняющее ее, и, достигшее лица, выплеснувшееся теплыми слезами – слезами счастья.
Станция, где предстояло оставить очередную партию больных и раненых из-под Сталинграда, в основном гражданских, куда входила и Варя, была маленькой, заваленной снегом, с приземистым одноэтажным зданием вокзала с выглядывавшими из-за наваленных под самые стены сугробов окнами, подслеповато взиравшими на горстку людей, грузившихся на подводы.
Сам городок тоже оказался небольшим, состоявшим в основном из деревянных домов. Но все-таки это были дома, а не руины. Был разгар рабочего дня, и улицы казались пустыми, но немногие прохожие спокойно шли по своим делам, не прячась, не пригибаясь. И звуки, наполнявшие улицу, состояли из криков детей, лая собак, урчания машин, а не из стрекота автоматных очередей и грохота рвущихся снарядов. Здесь был тыл, война осталась где-то там, за тысячу километров.
Больница, у крыльца которой остановились подводы, располагалась почти в центре города, чуть дальше был райисполком, и поэтому людей на улице было гораздо больше. Многие останавливались, разглядывая прибывших и бормоча что-то сочувствующее. На больничном крыльце стояли несколько медсестер в накинутых поверх белоснежных халатов пальто и полушубках и, казалось, совсем не замечавшие мороза, который уже пробрался под Варину одежду и сковал все ее тело.