Зато в правлении все говорили одновременно и на повышенных тонах, так что было слышно еще в сенях. Когда Варвара следом за бригадиром вошла в комнату, воцарилась тишина, все присутствующие разом подняли головы на вошедших. Но уже через минуту все опять заговорили разом, обращаясь теперь уже к Таисии Петровне. Та, все еще молча, скинула тулуп, небрежно швырнула его на лавку возле весло трещавшей печи и подошла к столу, за которым гомонили собравшиеся. И снова мгновенно воцарилась тишина.
– Ну, Рогачева, что тут у вас опять? – девушка в городской беретке подняла на Таисию Петровну заплаканные глаза.
– Да они ж чего удумали, окаянные, – подала голос женщина лет тридцати пяти в потрепанном ватнике.
– Тихо! – зазвенел голос бригадира, – Рогачева, отвечай. Председатель ты, аль кто?
– Я хотела… на дальние поля.. Хотела, как лучше. – Голос девушки дрожал.
– Ну? – Таисия Петровна говорила тихо, но при этом как-то звеняще, что заставляло и давало возможность всем присутствующим слышать ее.
– Ну и поехали пацаны… – головы всех присутствующих повернулись к паренькам, пересевшим на скамью у стены и старавшимся стать незаметными за спинами взрослых. Тот, что сидел с краю, хлюпнул носом, подтер его рукавом ватника и только после этого решился заговорить.
– Через Стремянку короче. Думали, быстрее управимся. А снежищу-то вона сколько навалило.
– Так. Навоз повезли? Одни? Рогачева, кто был с пацанами? Рогачева! – девушка, почему-то при такой молодости оказавшаяся председателем, молча покачала головой.
– Ладно, Настасья, дуреха городская. – снова подала голос женщина в ватнике. – А ведь эти-то – местные! Словно не знают, что полынья возле переезда не зарастает никогда. Бригадир перевела взгляд на пацанов:
– Мишка?
– А что Мишка? Что Мишка? – затрещал подросток, который пробовал взять слово раньше. Остальные угрюмо молчали. Снегом её вовсе завалило, не видно ничего вообще. Думали – проскочим.
– В общем, Ласку еле вывели. А сани и навоз – всё. – Снова подала голос женщина в ватнике.
– Рогачева! Настасья Игоревна! – Таисия Петровна привстала, опершись кулаками на стол. – Как получилось, что мальчишки оказались одни? – девушка молчала, и только шмыгала носом.
– Это всё игрища их комсомольские, всё не знают, чего придумать еще, думают – раз комсомольцы, значит взрослые. – Опять встряла в разговор женщина, но бригадир одернула её:
– Татьяна! А ты, скажи, куда смотрела? – женщина примолкла, потом опять затараторила.
– Куда-куда. Пеструха под утро отелилась, почитай до обеда на скотном дворе проваландалась.
– Отелилась, значит. Кто?
– Телушка. Слабенькая только очень. Домой к себе снесла, к печке.
– Еще бы не слабенькая. Солому уж и то почти всю скормили. Да уж, на навоз нынче рассчитывать особенно нечего.
Пацаны, обрадовавшиеся было, что разговор перешел на отелившуюся Пеструху, и оживленно шептавшиеся, опять испуганно примолкли.
Разговор продолжался ещё долго, а Варя слушала и слушала, пытаясь оценить и понять ту жизнь и тех людей, среди которых ей теперь предстояло жить и, главное, родить своего ребёнка. Постепенно мысли ее переключились на родной город, на его судьбу. Неужели он навсегда стерт с лица земли, неужели ее малышу никогда не суждено увидеть его аллеи и театры, и тихие тенистые улочки – всё то, среди чего выросла и что так любила Варвара? И Егор, он ведь будет искать ее там, в Сталинграде, как он узнает, что она оказалась в этой засыпанной снегом деревушке с её такими непонятными пока заботами. И отец! Куда вернется отец?! Что ждет его теперь, какая жизнь, если она все еще у него есть?
– Павленко! – тихий, но твердый голос Таисии Петровны вырвал Варю из её мыслей, – завтра пойдешь на скотный двор. Поступаешь в распоряжение Татьяны, – она кивнула на женщину в ватнике. Варя увидела, что теперь все присутствующие смотрят на неё, и совершенно не понимала, как ей реагировать на слова бригадира: «Скотный двор? Что она будет там делать?» – А теперь давай, пошли, до дому. Устроишься, оглядишься, и завтра – на работу.
***
Дом Таисии Петровны, стоявший в самом конце улицы, казался прижатым к земле снежной шапкой и каким-то унылым. После ослепительной белизны улицы в темных сенях невозможно было ничего рассмотреть, и Варвара никак не могла заставить себя переступить порог, пока Таисия Петровна не окликнула ее, велев закрыть дверь, чтобы не выпускать из дома скудное тепло.
В доме действительно было холодно – толи экономились дрова, толи дом, протопленный рано утром, успел уже выстыть. Тем не менее в печи оказался чугун с горячей водой, который Таисия Петровна вытащила, не раздеваясь, и поставила на стол. Потом откинула полотенце, под которым оказалась миска с холодной картошкой, и подвинула на середину плошку с крупной серой солью. Женщина делала все молча, но двигалась споро, казалось, руки ее живут своей жизнью и сами знают, что им делать.